Король всех мышей

      На ёлке в тёплом светлом зале, полном приглашённых гостей, наряженных с особой тщательностью, было весело и шумно.       Мари весь вечер была при деле. Она зорко следила за тем, чтобы её сестрёнке, Грете, досталось и подарков, и марципановых куколок, и вкусных пирожных. У противных мальчишек возрастом их ухаживания перестают ограничиваться дёрганьем за косичку, но сейчас они норовили утащить у Греты подарки, как когда-то делали с Марихен. Поэтому Мари шепнула Грете перед ёлкой:        — Ты будь осторожна, дорогая, а то твои подарки испортят!       Грета — крепко сложённая золотоволосая и розовощёкая девочка — в свои семь лет была крайне сообразительной и бесстрашной.       — Пусть только попробуют, — пробурчала она, впрочем, сразу увлекшись чудесными подарками старого доброго крёстного.       Ах, крёстный! Дроссельмейер, сколько всяких чудес связано с твоим именем! Мари припомнила все свои любимые сказки, которые рассказывал он, славный, добрый крёстный! Она обожала и страшилась его, когда была маленькой; признаться, побаивалась и сейчас, таким своенравным и таинственным он был.       Годы шли, но Дроссельмейер совершенно не старился. Он был таким, каким Мари его хорошо помнила: сухоньким тёмным человеком с профилем коршуна. На эту ёлку он явился в чёрном камзоле и старомодной шляпе с большой камеей, в своём белом стеклянном парике и с чёрным пластырем на правом глазу. Первым делом он направился к детям. Они всегда ждали Дроссельмейера, знали, что он приносит забавные вещицы и знает толк в механизмах, даже в часах.       Некогда он дарил красивых кукол и Мари, а теперь преподнёс для Греты — сияющей и в то же время смущённой — большую, в человеческий рост, принцессу в золотом платье, которая умела говорить «мама» и кружилась в танце, если завести в её спинке маленький ключик.       Мари улыбнулась. Она смотрела, как Грета, не веря своему счастью, обходит куклу с разных сторон, поднимает ей руки, трогает пышные юбки.       Для своей любимой выросшей крестницы у старшего советника суда Дроссельмейера тоже нашёлся подарок.              — Ну, Мари, — радостно обнял он девушку, — как ты выросла! Теперь от тебя марципановыми пастушками и овечками не откупиться! Мне пришлось хорошенько подумать, что тебе сгодится в Рождество…       Мари переглянулась с мамой, та улыбнулась ей в ответ. А Дроссельмейер, лёгким и незаметным движением поправив свой стеклянный парик, с явным удовольствием вынул из-под полы бархатного камзола коробку и протянул её Мари.       — Крёстный, — покачала Мари головой. Её золотистые локоны упруго упали на перетянутую шёлком грудь. — Ты как обычно даришь самые красивые подарки.       — Надеюсь, этот тебя тоже порадует, — ласково сказал крёстный.       Мари сняла ленту и сорвала бумагу. Под ней была красивая лиловая коробка. Мари немедленно её открыла и улыбнулась. В коробке на чёрном бархате лежала небольшая, искусно сделанная шкатулка. На ней красовался орнамент из листьев и виноградных лоз. В крышку были искусно вправлены яркие самоцветы разных форм.       — Это очень дорогой подарок, — укорила мать Мари.       — Пустяки! — живо откликнулся Дроссельмейер. — Мне было приятно собрать его своими руками для милой Мари. Но знаешь, дорогая, это особенный ларец. Я бы сказал, ларец с секретом.       Мари помедлила, но откинула крышку. Тотчас из шкатулки полилась прелестная музыка: перезвон серебряных колокольчиков наигрывал простую, печальную мелодию. К тому же, в шкатулке был заводной механизм, управлявший двумя куколками: изящной балериной и мужчиной с короной на голове. Они медленно сходились в центре, затем мужчина чинно кланялся, предлагал балерине руку, и дальше они танцевали вдвоём.       — Спасибо, крёстный! Эта безделица будет мне отличной памятью о вас, — рассмеялась Мари, которой пришлась по сердцу игрушка.       — Безделица или нет — время покажет, — сказал Дроссельмейер. — Но постарайся её беречь. Кто знает, какие ещё тайны она в себе скрывает.       Мари не совсем поняла, что хотел сказать крёстный, но задумываться об этом не стала. Он часто говорил загадками.       Мари ещё раз поблагодарила его и поставила шкатулку в высокий шкаф со стеклянными дверьми, где Штальбаумы хранили дорогие подарки, посуду и украшения. Гости пригласили её зажечь свечи на ёлке, а затем Грета позвала полюбоваться на марципановых жителей пряничного дворца. Кого там только не было: и китайские куколки, и овечье стадо с пастушком, и рыцари, и фрейлины, и городские красавицы с кавалерами. Грета показывала ей что одних куколок, то других, и добралась уже до арапчат, когда в гостиную вошёл кто-то ещё.       Но Мари отвлеклась на гостя, как и крёстный. Он нелюбезно буркнул, глядя на него в упор:       — О, а вот и наш дорогой друг. Всё же заявился.        — Разве мы его приглашали? — удивилась матушка. — Может, Нико…       — Его никто никуда не приглашает, — сказал хмурый крёстный. — Он сам приходит, когда ему угодно. Такой это человек.       — Очень странный человек, — заметила матушка.       Гость был действительно странным. Все люди, разодетые и нарядные, веселились, беседовали, улыбались и дарили подарки. А этот, высокий и весь с головы до пят в сером, медленно шёл вдоль стены, шныряя глазами туда-сюда. Марихен почудилось, что он нет-нет да посматривает сюда, прямо на них.       Голова его была непокрытой; в руке он не держал шляпы. Его волосы — короткие, тусклого мышиного цвета — казались жёсткими и колючими. Лицо было нездоровым и смуглым. Только карие тёмные глаза отливали неприятным красным блеском в свете ёлочных свечей.       — Есть ли причина, почему его все так неохотно принимают? — спросила у Дроссельмейера Мари, но тот только фыркнул.       — Скажу откровенно, дорогая: нелестно видеть в собственном доме этого человека.       — А почему?       Крёстный вздохнул.       — Он — особа очень важная, — уверил крёстный. — Но недобрая. Никто не хочет иметь с ним близкого дела, потому что он опасный человек. И хотя род его занятий кто-то мог бы назвать полезным, но в нём самом пользы от этого не прибавилось. Острый судья, вот как зовут его братию. К слову, Мари! Ты же помнишь нашего Щелкунчика?       — Кукла, которая колет зубами орехи? Ты рассказывал о нём сказку ещё в детстве, — сказала она. — Он лежит где-то в игрушках Греты.       Крёстный просиял.       — Очень хорошо, что ты не забываешь мои подарки, — заметил он и понизил голос. — Когда понадобятся ответы, Мари, всегда ищи их в воспоминаниях. А теперь побудь пока здесь; мне нужно кое-что сказать твоему отцу.       Крёстный отошёл, Мари осталась возле кресел против камина, исподтишка наблюдая за необычным гостем. Никто не здоровался с ним, никто не жал ему руки и не заводил разговора. Скоро он смешался с группой уважаемых герров, беседующих друг с другом, и Мари потеряла его из виду, а когда все разошлись по разным концам зала, гость непонятным образом исчез.       Мари растерянно поискала его взглядом, но тут же обо всём позабыла, когда к ней прибежала насупленная Грета: она отбивала пряничный дом от воинства мальчишек на лошадках-палочках. Мари поспешила к сестре и очень скоро про странного господина забыла.

***

      Славный, славный праздник — Рождественский сочельник! Ёлка в огоньках так и светится, подарки ждут своего часа до утра. Гостей отпустили, и семья Штальбаумов отбыла на покой, помолившись на сон грядущий. Мари уже сняла своё красивое газовое платье и укладывалась в постель. Приём был окончен, подарки оказались сложены в шкаф со стеклянными дверцами, а ёлка — роскошная и пышная — осталась немой свидетельницей праздничного великолепия.       Но что-то не давало Мари покоя. Она не могла уснуть, ворочалась, поднималась, ложилась на другой бок и снова накрывалась одеялом. Ей совсем, совсем не было покоя. И только удалось смежить веки, как далёкий звон коснулся её ушей.       Мари сразу же встрепенулась и села в постели.       Что это?       Звоночек послышался снова, манящий и нежный. Мари, как в забытьи, опустила ноги на паркетные половицы и нащупала впотьмах свои домашние туфли. Она в одном ночном платье прошла до двери и открыла её. Перед ней вытянулся длинный коридор, залитый тьмой и лунным светом из окон. За ними по стёклам шелестел снегопад.       Вдруг Мари заметила в конце коридора движение и встрепенулась. Она помедлила, наблюдая за длинной тонкой тенью, запрыгавшей по стене в самом низу, вернулась в комнату и сняла со стула у письменного стола тёплую шаль. А затем тихо вышла в коридор и прикрыла за собой дверь.       Колокольчик звенел за углом. Он манил и звал. Если прежде, в далёком детстве, Мари могла оправдать это тем, что ей всё приснилось, теперь оправданий не существовало.