The Blood Bonds

The Blood Bonds

— Отец? Сэм обернулся, вопросительно поднимая бровь и продолжая прижимать к груди потрёпанную Библию с торчащими из толщи желтоватых сухих страниц закладками. Всё до мелочей продумано и подделано — только на полях, вместо напоминания купить по дороге в несуществующий дом горошка и яблок, карандашом заклинания на латыни. — Да, миссис Грэй? Анжела Грэй боязливо выглядывала в проём между косяком и едва приоткрытой дверью. Если честно, Сэм думал, она, испуганная и раздавленная горем, её захлопнет сразу за его спиной — но ошибся. Окликнула. — Отец Хадсон… Ваши руки… Сэму не нужно было опускать взгляда, чтобы понять, о чём идёт речь, — легким движением локтя он заставил задравшийся рукав укрыть правое запястье. — В церкви пошатнулся один из приделов. Пришлось править, — Сэм помотал свободной рукой, следя краем глаза, чтобы рукав не сполз снова, и легко улыбнулся. — С непривычки тяжеловато всё починить и не пораниться. Миссис Грэй кивнула, прежде чем захлопнуть дверь, но Сэм успел понять: ни на йоту не поверила. Промедлив мгновение, он развернулся и зашагал к любезно одолженной ему братом Импале.

~*~

— Нам нужно быть осторожнее, — задумчиво проговорил Сэм, разглядывая собственное запястье и вертя им в воздухе. В его взгляде не горело ничего, кроме холодного, пристального любопытства — словно лягушку резал. — В смысле? — Дин поднял глаза от разложенных перед ним веером распечаток. Пальцы остановились на очередной строчке, в чёрных строгих буквах описывающей чью-то смерть, но не самую её суть: изорванный в кровавые клочья ковёр, продолговатые царапины на полу, брызги на стенах и вой вернувшейся домой матери. Этого в бумагах не было — было у Дина в голове. — В смысле не стоило трогать запястья, — всё так же отстранённо пояснил Сэм. По голой щиколотке, спущенной с кресла, вело сквозняком из приоткрытого окна. Ресницы легонько путал ветерок, пропахший насквозь весной и только-только впитавшимся в асфальт и прорезиненные зонты дождём. Саут-Джордан. Юта. Растерзанные в клочья Лили Грэй и Уильям Лэндж: шестнадцать лет, собственные комнаты, разбитые зеркала и висящие неряшливыми хлопьями на располосованных стенах обои. И Сэм с его очередными демон пойми откуда взявшимися «нужно-не-стоило, Дин». — Почему? — перекатившись на бок, мягко поинтересовался Дин, разрешая глазам отдохнуть от рядов текста и фотографий кишечника Лили, вытянувшегося на набухшем чернотой ковре. — Потому что ряса, которая у меня есть, слишком короткая. Видно. Сквозняк, гладящий Сэма по выпростанной ноге, мягко облизывал своим прохладным языком почти вспарывающую плоть косточку щиколотки. Вокруг посиневшей слегка лодыжки, словно нитка бус, рассыпалась захлестнувшаяся петлёй череда кровоподтёков и стёртой до красноватого нежного мяса кожи. Мягкие поцелуи ласкового ветерка были очень кстати. Дин посмотрел на сэмову ногу — одну, другую тот спрятал под себя, — погладил себя задумчиво по губам. Дин знал каждую царапину, каждый синяк и каждый уже стянувшийся нечувствительной белёсой нитью шрам — потому что все их оставил на коже Сэма он. Не призрак. Не вампир. Не демон, не оборотень и не гуль. Даже те шрамы, что принадлежали им, Дин распорол по новой — и теперь они были его, все до единого. Сэм был весь его. До последнего шрама. — Она, Анжела Грэй, мать погибшей девочки, спросила, что с моими руками, — снова подал голос Сэм, продолжая с отстранённым интересом разглядывать свою кисть, поворачивая её так и эдак — словно вертел в руках очередную головоломку, которые баюкал всё детство на заднем сидении. — Я даже солгать не смог правдоподобно, — он усмехнулся: — Растерялся. Дин мягко спрыгнул с кровати, продолжая смотреть на ногу Сэма, его истерзанную, словно шрапнелью, лодыжку — иногда ему снова казалось, что это неправильно. Прости, Сэмми. Он жёстко и резко цапнул сэмову пораненную руку, сжимая до скрипа в кулаке и заставляя Сэма зашипеть от боли, приподнявшись в кресле. Дин склонился к нему ближе, ощупывая взглядом болезненно сморщенную переносицу и чуть приоткрытый в быстром дыхании широкий рот. Сэм не вырывался. — Видно, значит. Он отпустил руку брата, и тот, быстро хватая пострадавшее запястье второй ладонью и баюкая его у груди, рухнул обратно в кресло, тяжело дыша и глядя на Дина снизу вверх исподлобья. — Мы тебе, знаешь… Не договорив, Дин резко упал на колени перед его креслом, заставив вздрогнуть, и упёрся ладонями в подлокотники. В ловушке. Сэм чувствовал себя в… в ивовой клетке, сплетённой родными руками. Сердце билось, как птица в силке. Втянув носом воздух, Дин склонился вперёд — Сэм сам развёл ноги, — потёрся щекой о внутреннюю сторону сэмова бедра, глядя в глаза, как ластящийся кот: — Мы тебе лучше новую рясу купим, — он улыбнулся, прикусывая шов на джинсах Сэма. — Не отказываться же мне… от этого. Не отказываться от тебя? Сэм едва нашёл в себе сил помотать головой. — Нет, Дин, нет, — хрипло прошептал он, — ни за что. Они тогда разломали то кресло. И у Сэма жутко болели руки. — …Ни за что…

~*~

— Как ты думаешь, а если бы… — Если бы — что? Солнечный свет лился медовыми струями сквозь прозрачный купол далеко-далеко на высоком потолке, стекая косыми лучами по деревянным стеллажам и потрёпанным старым корешкам книг. Братьев разделял стеллаж, неплотно заставленный коробками с древними и уже жёлтыми газетами, так что Сэм сквозь зазор между двумя ящиками видел пол-лица Дина, сосредоточенно роющегося в очередной кипе бумаг и ищущего ту, где нашлась бы газетёнка за 1926 год. Он поднял глаза, всматриваясь в Сэма: — Ну так? Если бы — что именно? Сэм вздохнул — наверное, на него так действовала вся эта библиотечная обстановка, иного объяснения быть не могло. — Если бы о нас написали книгу. Что бы в ней было? — Но… — Не считая беллетристики Чака, — предупреждая Дина, мотнул головой Сэм. Дин умолк. В библиотеке снова воцарилась тишина, которую не нарушало ничто — только тихо шелестели страницы под двумя парами пальцев. Дин не ответил — и Сэм проглотил своё внезапно вспыхнувшее любопытство, как проглатывал каждый крик по ночам — слава Богу, этому он научился. Губы жгло огнём. Сводило недавно вправленные Дином запястья, немели пальцы на ногах — и рот просто горел. Сэм знал, почему, и Дин тоже знал: искусал в кровь, до нежной изнанки. Не Сэм — Дин. Пылала шея, иссечённая внахлёст полосами из болезненных засосов, и каждый — Сэм и это знал, — был в точности по размеру губ Дина. Ха. Тело не слушалось, немело, ныли кости, а сознание вообще стремилось утонуть в какой-то вязкой фрустрации. До того, как всё это началось, Сэм и понятия не имел, что может после оргазма испытывать подобное — настоящая посторгазменная нега. Настоящая — после настоящего секса: изматывающего, выворачивающего наружу нутро, высасывающего все силы и оставляющего после себя только желание вновь когда-нибудь научиться шевелить ногами. Скривив губы, Сэм на пробу двинул правым коленом — вроде, нормально. И, кстати говоря, рот его изгибался не в гримасе боли — Сэм улыбался. Он всегда улыбался после, чтобы Дин был счастлив. Ему не было трудно. Было просто больно. Горячие руки обхватили его поперёк груди, и улыбка Сэма дрогнула: пальцы Дина наткнулись на россыпь содранных ранок над гулко и тяжело стучащим сердцем. Сейчас грубые подушечки даже немного нежно погладили тёплую и чуть влажную кожу, размазывая кровавые капли. — Я думаю, там было бы о жертвенности, — вдруг хрипло выговорил Дин. Сэм извернулся всем телом, на дрожащих руках, и лёг к брату лицом, почти касаясь кончиком своего носа — его. — Где — там? — прошептал он. И Дин снова замолчал, большим пальцем отирая прозрачные следы в уголках Сэмовых глаз и на его заострившихся скулах. Сэм так и не понял, о чьей именно жертвенности идёт речь и о каком конкретно её проявлении. Он сбился со счёту, сколько раз они отдавали всё, даже жизни, за то, чтобы существовали Анжела Хадсон, Бобби на том конце телефонной трубки, убогие мотельные номера и продолговатые синяки на Сэмовых бёдрах. Всё ещё чувствуя на щеках и скулах скользкие пальцы, Сэм заснул, продолжая улыбаться изломанными губами и не заботясь о том, что наутро придётся отдирать прилипшую к крови простыню.

~*~

Сэм всегда удивлялся тому, что Дин ни в чём, кроме как в заправке своей детки, не знает меры: в покере, бильярде, охоте или фастфуде. И в девушках, наверное, тоже — Сэм не был уверен точно. Дин не распространялся, а Сэм не спрашивал… никогда. Так вот, мера. Дин её не признавал. Категорически. И, чтобы решиться на игры с асфиксией с ним, надо было быть идиотом. Или Сэмом. Да, как-то так. От двери их номера — Сэм помнил, как они добирались до постели, и слава Богу, Сатане и прочей компании, что на этот раз это была постель — и до самой кровати тянулся темнеющий на светлом ковролине след из их одежды: ботинки, носки, пиджаки, брюки, рубашки — и только один галстук, повисший на краю прикроватной тумбочки. Другой мёртвым узлом обвился вокруг шеи Сэма — Дин сам затянул, зубами. Лунный свет слепо тыкался в окно, только отчасти кое-как освещая острые колени Сэма, его побелевшие пальцы, вцепившиеся в Динов загривок, блестящие от пота волосы, изогнутые спины, пятки, вжавшиеся в ягодицы брата, и рвано двигающиеся бёдра. Сэм задыхался, в глазах всё плыло, и иногда Дин делал ещё хуже — нет, не тянул за намертво впившийся в шею галстук — это было бы излишним, — просто целовал, перекрывая Сэму воздух вообще целиком. Его горячие влажные губы и язык, конечно, просто сводили Сэма с ума, но кислород… Господи, хрипел Сэм, Господи. Дин, наверное, всё понимал — вообще он просто нависал сверху, всматриваясь в закатывающиеся глаза Сэмми и вздувшиеся на его лбу и висках вены. Вдоль длинной загорелой шеи всё ещё тянулась полоса уже почти сошедших кровавых укусов, привет из Колорадо. Узел то затягивался, то почти распускался, давая Сэму вобрать немного воздуха в измученные лёгкие. Сэм захлёбывался стонами, вздохами, удушьем и вкусом Дина на раскрытых губах. Душно, жарко, больно, ещё-ещё-ещё… Ещё. Самым краешком сознания Сэм ещё цеплялся за реальность и уже не понимал, что именно окунает его в жаркую, исполненную стонов и духоты темноту — удушье или всё же волны сладкого удовольствия, заставляющие дрожать разведённые колени. Он терялся в собственном хрипе, в ощущении скользких от пота боков Дина между своими бёдрами, в чёрных, дьявольских глазах напротив — в них горело адское… адское… Выгнувшись и всхрипнув-вскрикнув, Сэм, не успевший осознать горячую влагу ни на собственном животе, ни глубоко внутри, наконец потерял сознание. Дин поймал ртом этот выкрик, смазывая губами собственное имя. В Южной Дакоте в начале марта выпал лёгкий, непрочный снежок, присыпавший асфальт на мотельной парковке, полированный стараниями Дина капот их машины и оконный отлив с той стороны стекла. Сэм прикоснулся к нему кончиками пальцев, ожидая обжигающего холода, но нет — или это его пальцы были не такими горячими, как раньше. Да, в общем-то, всё уже было далеко не таким, как раньше. Сэму не нужно было оглядываться, чтобы понять, что Дин не спит; когда Сэм вставал с постели, спал, а когда он подошёл к окну и притронулся пальцами к неестественно тёплому стеклу — уже нет. На груди будто расплылось горячее пятно от его дыхания. Ночью, видимо, он прижался к вырубившемуся Сэму и так и заснул, чёртов некрофил — лишь бы с трупами пообжиматься. Усмехнувшись, Сэм стянул галстук через голову и отбросил в сторону, тряхнув волосами. В тусклом-тусклом предрассветном свете, почти стерильно-белом, его кожа походила на бледный матовый фарфор, расцвеченный, расписанный, исцелованный напомаженными губами (интересно, кто-нибудь мажет губы кровью?). Сэм прекрасно осознавал, что Дин наверняка рассматривает его сзади, и примерно представлял, что тот видит. Потирая багряный след на горле и неподдельно улыбаясь, Сэм повернулся и пошёл обратно к кровати, не сглатывая и встречаясь с немного виноватым взглядом брата. Ничего. Пройдёт — пройдёт всё, включая синяки и ссадины, следы галстуков и родных пальцев; пройдут болезненно ноющие кости запястий, рассечённые ремнём в любимых руках ягодицы и порезы на шее, плечах и животе — пройдёт всё, кроме огонька в Диновых глазах, как только они остаются с Сэмом наедине. Прижавшись губами к пальцам брата, Сэм обхватил его пораненными руками за талию и, счастливо вздохнув, прикрыл глаза.

~*~

Дин всегда жалел о том, что случалось, — всегда. Просто иногда дольше, иногда — нет. Он и сам не мог толком объяснить, как же так вышло, откуда взялось и почему именно так... выплёскивалось. Это же Сэм у них читал кучу нужной и ненужной литературы, наверняка и книжка о психологии завалялась где-нибудь. Объяснил бы Дину, какого чёрта. В Аду сперва приходилось долго терпеть, очень долго, пока не кончались жилы, которые из него можно было вытянуть, места, куда можно было бы воткнуть крюк, или органы, что могли вывалиться из его распоротого живота. Но, пожалуй, даже это было лучше, чем вытягивать, втыкать и распарывать самому. Поначалу. Дин понятия не имел, что именно в нём сгорело в том Адском пламени, но это было что-то важное, и его пепел до сих пор жёг изнутри. Его пепел был острым и злым, горячим и неконтролируемым; он вонзался в клетку рёбер, колол обожжённое сердце и резал кожу с той стороны. А Дин резал Сэма. Чувствуя горячее дыхание брата на пальцах, Дин мягко погладил его губы и пролежал остаток утра, бездумно повторяя по кругу это грубовато-нежное движение. Прости, Сэмми, что я уже не могу по-другому. И за то, что ты — единственный, кто может вынести моё безумие, тоже прости, умоляю.

~*~

Иногда Дин ничего с ним не делал — не кусал, не водил по коже лезвием ножа, не играл с воздухом в его лёгких и не терзал щиколотки или запястья наручниками или ремнями. Дело ограничивалось просто сексом. Жёстким, хлёстким и болезненно-сладким — таким, что ныло всё тело, горло срывалось от крика, а рот немел от поцелуев. Сэм всерьёз переживал за мотельные кровати, если дело происходило в них. Кафельная стенка в ванной, к счастью, рухнуть не могла. Ну, наверное. А утро-то начиналось очень даже пристойно: Сэму даже душ было лень принимать, и он просто чистил зубы над раковиной, когда в зеркале показался Дин, и даже у его отражения загорелись глаза. Он слизал всю пасту, едва ли не на руках — Дин всё же был хоть и ниже, зато немного сильнее — втащил Сэма на широкую поверхность перед зеркалом, крытую мелкой плиткой, и обхватил лицо ладонями, словно удерживая Сэма, который никуда и не собирался убегать. Зато локоть себе отбил об кран и обнажённой спиной обжёгся о ледяное зеркало, но тут трахаться, слава Богу, оказалось неудобно, и пришлось сползать и прислоняться к стене. — Сэмми… Сэмми… Сэм скулил меж его приоткрытых губ всякий раз, как слышал своё имя, неразборчиво произнесённое в стыке их ртов. А потом ритм был такой, что Сэм едва успевал дышать, и ему на мгновение показалось, что Дин снова захомутал его горло галстуком, вдавив в гортань и кадык, и судорожные вдохи. Но на этот раз повреждения ограничились сломанными о кафель ногтями. Сэм привык к боли. Сэм привык наслаждаться ею, потому что иначе он бы не вынес всего этого, не вынес бы Дина — а Дину было необходимо, чтобы нашёлся кто-то, способный терпеть. Он мог бы в лучших литературных традициях сказать, что не знает момент, когда боль из раскалённого тернового венца превратилась в шёлковую ленту, — но это было бы ложью. Он точно знал, когда заставил горькие слёзы боли и унижения, которые он глотал поначалу, прекратить обжигать скулы. — Сэмми… спасибо, спасибо, Сэмми, Господи, спасибо… — Дин губами прижимался к свежему ожогу на его запястье, касаясь иногда горячим языком и делая только хуже. Сэм только учился терпению, скуля от боли и борясь с желанием выдрать руку из чужих ладоней. Но эти бесконечные благодарности и имя на его губах… Сэм не имел права. Он уже прекратил удивлённо орать: «Дин, какого чёрта?!», или «Блядь, мне больно, прекрати!» и всё такое прочее. Он попытался понять. Никто не говорил, что ему не страшно — Иисусе, ему было очень, безумно страшно, он был в ужасе от себя и Дина, от красивого рта, испачканного его собственной кровью, и жуткого тёмного огня в зелёных глазах — но он выбрал свой путь. Значит, он научится, он обязательно научится терпеть, принимать… наслаждаться. И теперь каждый кровавый сгусток Сэм проглатывал сладко, облизывал губы — свои или Дина — и нет, не тянулся за следующим, но принимал безропотно. Он знал цену любви теперь, как никто другой. И у алтаря, наверное, сейчас не смог бы сказать Джессике «и в радости, и в горе», потому что знал, как сложно сдержать вторую часть обещания.

~*~

— Любите латиноамериканок, агент Хадженс? — Извините? — приподнял бровь Сэм, продолжая сжимать в прощальном рукопожатии ладонь подмигивающего ему начальника полиции. Парень ухмылялся понимающе, разрывая их руки. Одного многозначительного взгляда Сэму хватило, чтобы понять, о чём идёт речь, и он, словно бы смущаясь, прикрыл рукой свежее пятно, выглядывающее из воротника рубашки. — Мулатки те ещё горячие штучки, — доверительно прошептал Стэнли, хлопая Сэма по плечу и снова подмигивая. — Есть такое дело, — радуясь, что кровящие царапины от острых зубов на месте укуса успели сойти, пока они с Дином добирались до Айовы, кивнул Сэм. — Ну что ж, удачи, агент. Дело тут тёмное… — Разберёмся, — пообещал парню Сэм, подтягивая рубашку повыше. Надо сказать Дину о том, что теперь он — страстная латиноамериканка. Сэм улыбнулся, подставляя пекущему солнцу сладко ноющую шею. По дороге в мотель надо бы заехать в магазин. Купить чего по мелочи: пива, пирога, овощного салата и моток бинтов. Побольше бинтов. В радости и в горе.

Fin.