Абсурд шагает в ногу со временем

       Ахалай-махалай, сяськи-масяськи!       Мда.       Знаете, когда я была маленькой, я, как и очень и очень многие ходила в детский садик. Помню, это было небольшое, двухэтажное кирпичное здание у нас во дворе, выкрашенное в нежно-голубой цвет, с небольшой, но ухоженной детской площадкой на территории. Пошла я туда примерно в возрасте четырех лет и уже за первые три месяца успела прослыть среди его персонала «прОклятым ребенком» и «кошмаром из двадцать первого дома».        Их можно было понять – то количество происшествий, происходивших со мной одной за неделю, приблизительно было равно тому количеству, которое обычно случалось у группы в тридцать человек за целый месяц.       Однако свой плюс все же в этом был – родители так нежданно-негаданно свалившейся на сад «кары небесной», как ни странно, очень спокойно относились к тому, в насколько перемазано-перебинтованном состоянии явится к ним их дите. Главным их требованием было лишь то, чтобы вечером они могли забрать домой живого ребенка, а не его хладный труп, что с грехом пополам, но выполнять удавалось. Да и к тому же они исправно обеспечивали садовский медпункт бинтами и зеленкой для своего «постоянного клиента».       Время шло. Персонал к особенностям своей подопечной со временем попривык и стал относиться к ним с долей юмора и легкой безысходностью. Подопечная же жрала за четверых, подбивала своих приятелей на всякие непотребства и создавала одним лишь своим присутствием вокруг хаос и анархию. И медленно, конечно, не так быстро вверх, как в ширь, но росла.       Долго ли, коротко, но меня наконец перевели в старшую группу. Воспитательницей у нас поставили одну очень молодую девушку, буквально два года как окончившую пединститут и пришедшую к нам сюда работать. И у нее была своя «страсть» - рисование. Она действительно создавала прекрасные картины – некоторые из них висели в нашем «классе» - и пыталась привить любовь к данному виду искусства своим воспитанникам.       По крайней мере, до встречи со мной это было так. После нашего знакомства, судя по всему, она пришла к выводу, что ради искусства как такового некоторым личностям надо прививать к нему не любовь, а наоборот отвращение.       Знаете, вот то, что я абсолютно и полностью безнадежна в плане хореографии стало известно, когда я в три года, танцуя, выбила себе передние зубы. Окончательно это подтвердилось, когда моя тетя из Астрахани, видевшая меня второй раз в жизни и потому не знавшая всех моих «акробатических способностей», попросила меня продемонстрировать «ласточку», во время исполнения которой я смачно завалилась на очень опрометчиво оставленный на полу что-то считать папин ноутбук.       То, что художник я от слова «худо», стало понятно, когда маленькая Женя нарисовала своего первого зайчика. Причем, если относительно танцевального искусства я довольно быстро вняла голосу рассудка ( и угрозам после трагической гибели ноута, что если я продолжу танцевать, то меня в этом доме больше не будут кормить) и сразу отказалась от этой затеи, то в плане художеств-убожеств мой энтузиазм иссяк окончательно лишь во втором классе, и «зайчики» с «оленями» выходили из-под моей легкой руки штабелями ( кстати, мы с родителями потом думали продать эти рисунки создателям S.T.A.L.K.E.R.а, чтобы они в следующей игре нарисовали действительно страшных мутантов. Но это как-то не пошло)       Как говаривал мой незабвенный дядя Изя, «Женя Плюшкина сама по себе – это очень страшно. Женя Плюшкина, в которой проснулся энтузиазм – это Третья Мировая».       И вот все это, особливо потому, что как раз именно в тот момент юная художница переживала свой «творческий бум», пришлось испытать на себе моей несчастной воспитательнице, ибо своею радостью от создания очередного «шедевра» я делилась именно с ней. Поначалу мои картины вызывали у нее вежливое удивление и легкое недоумение. В особенно сильный ступор ее вогнала моя «белочка», которую она поначалу определила как «очень красивый восход солнца на Марсе», а после моих объяснений долго крутила в руках, подносила ближе к глазам, щурилась, пытаясь понять, где в получившемся оранжево-красно-зеленом месиве я вижу этого милого, пушистого зверька. После того, как я под Новый год случайно обмолвилась, что собираюсь пойти в художественную школу, реакцией на мои творческие изыскания стал искренний, неподдельный ужас – при виде моих работ она то бледнела, то краснела, а от парочки особо старательно выполненных натюрмортиков она даже шарахнулась и перекрестилась.       Примерно к маю того года запал мой начал угасать. Желание рисовать стало проявляться все реже и реже, полностью пропав только через год. Идти в художку я абсолютно расхотела, о чем не переминула сообщить моей наставнице, ответственно заявив, что ни сейчас, ни в самом невообразимом далеком будущем я не собираюсь связывать свою жизнь с рисованием.       Услышав это, она порывисто меня обняла и разрыдалась от счастья.       Но если я просто плохо рисовала (ну, то есть, ОЧЕНЬ плохо), то Андрей, напротив, сказал новое слово в живописи.       Причем, судя по всему, явно матерное. По крайней мере, так на рисунки Кросовкина реагировал его школьный физрук, который был специалистом-комплексником, и потому вел еще заодно музыку, труд и ИЗО. После третьего занятия он подозвал юное дарование к себе и предложил взаимовыгодное сотрудничество, согласно которому сам Андрей получает по «рисованию» сразу «пять» в аттестат, а его друг Стас, товарищ хилый и неспортивный, - автомат по физ-ре на ближайшие одиннадцать лет при условии, что Кросовкин никогда больше не будет ничего рисовать, а Стасик это проконтролирует.       Андрейка вначале подулся, погрустил, а потом здраво рассудил, что подобные возможности выпадают редко, и надо ими пользоваться, и потому добровольно согласился на свое так называемое «отлучение от холста». Кросовкин свои обещания держал, а Стас со своей функцией контролера справлялся на отлично.       Горюхин, кстати говоря, не забыл так нежданно-негаданно свалившегося на него благодаря Андрейке благодетельства, запомнил, и именно он поэтому пару лет спустя в обстановке мрачной торжественности и строжайшей конспирации просватал своего товарища в местное элитное молодежное подразделение… по фигурной игре на ложках. В котором Кросовкин играл на самодельных марокасах, собственноручно склепанных из использованных бутылочек из-под «Активии».       Ложкбат, кстати говоря, был очень успешным объединением: ребята выиграли несколько областных конкурсов, участвовали в паре фестивалей и один раз даже выступали на Дне села. Так что там Андрейка со своими марокасами мало по малу приобрел региональную известность.       Это было бы смешно, не будь это так грустно. Это представляете, вот так вот при знакомстве: «Здравствуйте, меня зовут Женя. Мой лучший друг – это человек, который водит баклажановые «Жигули»,носит футболки с Чебурашкой и играет на марокасах в «ложкарской роте»!»       Одной фразой сказано все.       Но мы несколько отвлеклись от темы, и, возвращаясь от «дел давно минувших дней» к «делам насущным», я могу с уверенностью заявить, что именно из-за Андреевых «художественных талантов», проявившихся чуть ли не в колыбели, именно я сейчас корячусь на этом ЧЕРТОВОМ холодном полу, рисуя эту ЧЕРТОВУ кривую пентаграмму этим ЧЕРТОВЫМ! ГЛАМУРНЫМ! РОЗОВЫМ!! МЕЛКОМ!!!       Но обо всем по порядку.       Как я упоминала ранее, еще за несколько дней до моей ( и джедайской) материализации на Андреевом участке, дядя Петя уехал в Александров. Уехал он не просто так, а к своей сестре, тете Оле – ей надо было помочь разобраться с какими-то делами, управиться с которыми они планировали за неделю, а потом вдвоем триумфально вернуться в Луково, ибо «тетушка давно не видела любимого племянника и страшно по нему соскучилась». Однако в день моего приезда - тогда прошло уже пять дней из положенного срока – дядя Петя позвонил Андрею и сообщил тому, что у них произошло небольшое ЧП, и вернуться они смогут только где-то еще через неделю.       Вначале нас это даже порадовало, ибо надежда на то, что мой дорогой экстрасенс к тому времени все же выберется из своего «астрала» и соизволит наконец мне перезвонить, была весьма сильна.       А вчера вечером, буквально минут через десять после нашего приезда у Андрея с папой состоялся трехминутный разговор, из которого стало известно, что планы изменились, и дражайший родитель с милой родственницей, по сравнению с которыми флюгер был образцом постоянства и последовательности в своих действиях, прибывают послезавтра.       В результате чего у Кросовкина случилась вполне закономерная истерика – если Андрейка и мог более или менее вменяемо загадочное появление меня, запаски и дыры в потолке («Женя вдруг решила слазить на чердак и …»), то возникновение новой двери, огромных царапин на полу в коридоре, которые тот панически пытался замаскировать грязными галошами и цветастым половичком, двух здоровенных лбов со световыми шашками и маленького немецкого шпица, который сейчас, увлеченно жуя чей-то героически уворованный полосатый носок, хитро поглядывал на меня своими черными глазами-бусинками, а также, для полного счастья, исчезновение всем известной и весьма эксцентричной рыжей барышни по имени Мурка – никак нет.       В чем, конечно, состояла сложность объяснения возникновения на участке этого пушистого шара, я лично не понимала. Но Андрей, видимо, думал, что в свете пропажи Мурки он будет выглядеть как «предатель, променявший родную, дающую молоко, кровиночку на тявкающую шапку-ушанку»       Вообще встреча наша с голосистым меховым головным убором была совершенно незапланированной, и, тем более, никак нами не ожидалась. А обстоятельства, приведшие его самого в то место и в то время просты, прозрачны и довольно-таки прозаичны.       Наш герой явно был не местным , а из достаточно крупного города, где жил, исходя из цены одетого на него ошейника, в большой уютной квартире и ходил с хозяевами на прогулку каждое утро и вечер. И, судя по этой наглой, холеной морде, был ими очень и очень любим. Хозяева же, как и многие владельцы молодых котиков/собачек/кроликов – судя по размерам и неуемной жизнерадостности песику было не больше года – хотели своему питомцу только самого лучшего, и потому в теплое время года старались по возможности вывезти животинку «на лоно природы» - то бишь, на дачу, дабы любимая зверюшка побыла на солнышке посидела на нормальной чистой зеленой травке, подышала свежим деревенским воздухом, в общем, побыла на свободе, а не сидела в душной квартире. А неблагодарный питомец почуял этот пресловутый «свежий воздух свободы» и рванул на волю. А потом в один момент наконец решив, что воля волей, а обед по расписанию, вдруг обнаружил, что ни где он, ни в какой приблизительно стороне находится родная миска и любимый хозяин, он и понятия малейшего не имеет, а соответственно, вернуться домой не может.       Тем временем вечерело. Солнце клонилось к западу, удлиняя и так невозможно огромные тени деревьев. В животе было до обидного пусто, о чем он сам не уставал напоминать. На душе было тоскливо. Маленький шпиц брел по дороге, понурив голову, думая, что никогда он больше не увидит родного хозяина, никогда больше ничьи руки не покормят его и не приласкают, как вдруг… на горизонте появился ЧЕЛОВЕК.       Мир снова ожил и заиграл всеми красками. Человек! Для маленького потерявшегося, уже успевшего отчаяться песика увидеть человека посреди той странной незнакомой местности, куда он попал, было равносильно тому, чтобы шахтеру углядеть наконец свет в конце тоннеля, утопающему – спасательный круг, а голодному российскому подростку в ранее считавшемся стерильно чистом холодильнике - пачку пельменей. Целую.       Узрев своего «спасителя», наш герой, не теряя более ни секунды, бросился к нему навстречу с радостным визгом и лаем. И все бы было хорошо, окажись этот хомосапиенс обыкновенным загулявшим жителем окрестной деревни, а не Рыцарем без Страха и Упрека Энакином Скайуокером. Тот, естественно, таковым не являлся и, вдобавок, знал о местных реалиях, в частности о фауне, исключительно из наших с Андреем рассказов, парочки добрых мультфильмов и своего небогатого опыта. И по несчастливой случайности, преследовавшей его с момента знакомства со мной, за те несколько дней, проведенных здесь, ему, кроме тех двух у заправки, не довелось увидеть ни одной собаки ( да и, откровенно говоря, с его места разглядеть что-то кроме того, что у этого животного четыре ноги, а не шесть, не представлялось возможным). А тем более немецкого шпица. Вот уж не знаю почему. Луковские-то после Муркиного «отбытия» пока из домов, как и хозяева, выходить побаивались, это понятно. А в Нежданчикове местные, видимо, были оповещены своими товарками о случившемся, и потому , возможно, сочли за благо на всякий случай на время слиться с окружающим ландшафтом. Не знаю. Но факт он как КАМАЗ – против него не попрешь.       Так вот, как выглядела собака, наш джедай не знал и даже не интересовался. А вот некий таинственный «кабан», один раз как-то вскользь мною упомянутый, когда я подбивала Эню пойти со мной за едой в качестве маленького вьючного животного, очень, очень того заинтриговал. И во время нашего маршброска дабы скоротать время и заодно удовлетворить свое любопытство, Скайуокер решил выяснить, кто это такой, как выглядит и с чем его едят. И в результате чего получил просто изумительное, впечатляющее по своей точности описание: «Мохнатый. Громкий. Быстрый. Несется на тебя – беги в противоположную строну и как можно быстрее.»       И это я не прикалывалась, просто Женя всегда прекрасно умела объяснять и, тем более, описывать.       И вот, увидев такой летящий на него с Первой космической скоростью «реактивный помпон», который, в принципе, по всем указанным параметрам подходил под описание того «страшного и могучего зверя», Эня, видимо из соображений гуманности, решил не откидывать и не душить несущееся на него животное, которое «возможно, само очень его испугалось или защищает своих детенышей» (вот это, в отличие от всего остального, я ему рассказать удосужилась!), и бросился наутек.       Шпиц, увидев, что спасение от него ускользает, прибавил газу.       И неизвестно, сколько бы еще продолжались эти «тараканьи бега», не заметь Эня в отдалении одиноко стоящую посреди поля березу.       Как он сам потом мне сказал: «Никогда не думал, что умею так быстро бегать. А тем более с такой скоростью влазить на деревья. Но никогда еще за мной не гналась смерть в столь странном обличии»       И вот примерно в таком положении мы их и обнаружили; кое-как успокоили истерично гавкающего, подскакивающего на месте чуть ли не на метр песика, объяснили степень глубины заблуждений, в кои его ввели, сидящему на опасно кренящейся под его весом березе Эне и категорически отказывающемуся оттуда спускаться. Юный натуралист выслушал нас; как пресловутая обезьянка Дарвина задумчиво почесал тыковку и осторожно спустился с дерева, после чего попытался напустить на себя важный вид, что вкупе с ободранными о кору ладонями, порванными в хлам на коленках джинсами и торчащими из шевелюры, словно маленькие рожки, ветками (похоже, у Скайуокера вообще есть магическая способность притягивать волосами всякий мусор) смотрелось особо уморительно. Этого ему показалось мало, и он решил «раздать всем сестрам по серьгам», а мне заодно и по шапке, обругав всех и каждого в отдельности последними словами, и меня в особенности. Второй же участник сего вопиющего инцидента был настроен не столь радикально, и, напротив, обнюхал нас, ласкался и прыгал вокруг на задних лапках. Не встретив особых протестов, было коллективно решено взять его с собой, покормить, а потом походить по окрестным селам и поспрашивать, не терял ли кто собаку. Опытно-экспериментальным путем выяснив, что отзывается наш новый сожитель на кличку «Шницель», мы с ним забрались в машину и поехали наконец домой.       А потом произошел тот самый злополучный звонок, повергший нашего механика-водителя в хтонический ужас и глубокую панику, а нам с джедаями на какое-то время подаривший призрачную надежду на светлое будущее, в котором нас будут кормить чем-нибудь посущественнее, чем «Доширак» и пельмени, ровно до тех пор, пока Андрюха не объяснил нам по понятиям, что с нами всеми и ним самим в частности сделают за такое количество косяков. После этого грядущая перспектива стала менее заманчивой.       Однако Кросовкин, несмотря на свои расстроенные чувства, все же сумел взять себя в руки и по-быстрому накидал у себя в голове список вещей, чье появление/исчезновение/состояние он не в состоянии объяснить. Ну, по крайней мере, адекватно. После чего вполне правильно и здраво рассудив, что раз вещь не поддается объяснению, то в свете надвигающихся событий ее надо по возможности или найти, или избавиться от нее.       Поскольку первым пунктом в его перечне «очевидного, но невероятного» стояли два добрых дядечки со световыми мечами, начать было решено с них.       Остаток вечера и начало следующего утра он провел, вооружившись телефоном, в попытках связаться с небезызвестным экстрасенсом. Это ему вполне предсказуемо не удалось, о чем он не переминул мне сообщить, в обстановке величайшей секретности заведя меня за гараж и тихо-тихо прошептав все это на ушко. После передачи этой информации , Андрей, сверкая глазами, решительно заявил, что «раз гора не идет к Магомету, значит Магомет пойдет к горе» - если нас никто не может избавить от этой «ударной группы», то значит мы должны избавиться от нее сами.       В силу моей испорченности от его слов у меня перед глазами уже успела пронестись картина кровавой расчлененки с последующим закапыванием трупов по частям на грядках, пока он одним махом не разрушил все мои предположения:       - Все очень просто: нам надо провести какой-нибудь ритуал, и отправить эту парочку по домам.       На мой вполне обоснованно заданный вопрос: «какой?» Андрейка мне триумфально продемонстрировал описание какого-то скаченного из интернета ритуала с пентаграммой, свечками и экзорцизмом, который надо было прочитать над этой дребеденью. Эффективность его была весьма и весьма сомнительной, но Кросовкин вполне резонно заметил, что «хуже уже не будет». А также проинформировал о том, что «оформлять возврат» придется мне, аргументировав это тем, что ,во-первых, рисую я лучше него, вернее, не так плохо, а во-вторых ему еще надо вернуть канистру и бензин владельцу, да и хозяев Шницеля неплохо бы было найти... Я была категорически не согласна с данным приговором, но Андрей, проигнорировав все доводы о том, что мои художественные способности с лихвой компенсирует сопутствующее мне всю жизнь везение, запечатлел пару раз сидящего рядом, заинтересованного Шницеля на телефон, прикрутил к багажнику велосипеда канистру, по-молодецки лихо вскочил на своего железного коня, отсалютовал мне на прощание кепкой, аки ковбойской шляпой, и уехал в закат в сторону Звездова, оставив меня хлопать глазами с набором ароматических свечей, тем самым гламурным розовым мелком, выкопанными откуда-то из недр Андрейкиного гаража ( как показывает практика, там можно найти все, что угодно. От мумии дохлой мыши до «Камасутры») и все никак не могущим опомниться от свалившегося на него столь нежданно, но вовремя счастья довольным Шницелем.       Делать было нечего. Подмоченную, я бы даже сказала, хлебнувшую воды в глазах папы Андрейкину репутацию (или будущую таковой через пару дней) надо было стараться не утопить окончательно, но, несмотря на то, что откачать ее уже не получится, из соображений дружбы да и простой гуманности попытаться все же вытащить на мелководье. Именно поэтому мне ничего другого не оставалось, кроме как взять в руки это пачкающееся розовое убожество, пойти в гараж, освободить там немного места на полу возле камина и стоящее рядом кресло, на которое взгромоздился наш новый мохнатый друг, дабы оказывать мне моральную поддержку( и заодно планомерно уничтожать носок), и начать рисовать.       Откровенно говоря, получившееся у меня художественное недоразумение, в лучшем случае, можно было классифицировать как одну из поздних работ Пикассо, а в худшем – как нечто среднее между одним из богов индейцев майя и переболевшим в детстве рахитом жирафом       В общем, пентаграмма была последней вещью, на которую походило созданное мною нечто.       Ну ладно, как говорится, лучшее – враг хорошего, или, как в моем случае, не самого отвратительного, так что, следуя главному девизу российских работников – и та-ак сойдет!       Ой, черт, лампочка перегорела.       Надо бы ее заменить. Где там у Андрюхи запасные-то лежат?       Хотя, че я парюсь – все равно ж не найду!       Да и, к тому же, здесь не так уж и темно.       Ладно, что у нас там дальше по плану?       « В центре написать число тех, кого собираетесь отправлять…»       О’кей, два… Стоп. Стоп, стоп, стоп. Погодите. Мои дорогие экстрасенсы тогда что-то колданули, вся находящаяся у меня дома братия вроде вначале отправилась по домам, а потом эти двое, сидящие наверху и допивающие сейчас остатки чая, вывалились на наши головы. А остальные где? Ну не могут же только Эня с Обиком быть такими любимцами судьбы, которым устроили «дубль два»! Ко мне в квартиру попало пять пользователей Силы, и раз они все впятером попали одним и тем же мистическим образом, в одно и то же место, в одно и то же время, то значит и степень невезучести у них примерно одинаковая. По крайней мере, была до нашего знакомства. И тогда возникает вопрос: раз эти двое тут, то где тогда Палыч, Йода и Вейдер? А что… если они, как и эти два брата-акробата, вывалились к нам, то есть, в «наше измерение», но просто в другое место? Если сейчас эта теплая компания сидит где-нибудь на Камчатке, жрет икру с крабами и корешится с медведями? Или только Палыч с Йодой корешатся, а вокруг Вейдера в какой-нибудь Уганде водят хоровод африканские дети? А если «любимые марсиане» при этом еще и икру с крабами жрут, так это вообще и обидно! Определенно точно, их надо спасать! Хотя… тут еще такой вопрос: а всех ли их обратно выкинуло? Могло ли быть так, что четверых или троих перенесло, а оставшийся(шиеся) спит себе в родной кроватке да вспоминает произошедшее как просто очень реалистичный кошмар? Сколько же их тогда тут?       А, ну фиг с ним! Напишу «М» - типа «много». «Много» это же понятие растяжимое – не прогадаешь…       Что у нас там дальше?       Следующим пунктом в моем плане шла установка свечей. В кровно оторванной от сердца, когда-то в стародавние времена подаренной дяде Пете на Новый год упаковке их было восемь штук – более чем достаточно. Они были симпатичного нежно-лилового цвета и , судя по когда-то яркой, а ныне почти окончательно выцветшей этикетке должны были приятно пахнуть лавандой. Однако , в лучшем случае, по прошествии как минимум десяти лет с момента «акта дарения», их запросто можно было использовать в качестве химического оружия – вонь после того, как я их подожгла, стояла страшная.       Фу, пойду-ка я дверку пока открою, а то чувствую, что если я еще немного посижу тут без доступа свежего воздуха, Ежик подойдет ко мне спрашивать, не проходила ли тут лошадка. Ой, хорошо! Все, пора обратно, а то свечи прогорят, и мало того, что придется начинать сначала (да, и перерисовывать тоже), так еще и других свеч у нас не ма, так что…       Итак, остается только экзорцизм. Надо покончить с этим поскорее, пока я еще не окончательно надышалась этой гадостью – ну, по крайней мере, Ленин с портрета, висящего прямо передо мной, еще не начал толкать речь, но был к этому уже близок, так что нельзя терять ни минуты.       Я начала читать.       Если честно, этот момент, когда я «творила магию»,помнится мне очень и очень смутно. В голове у меня плыло, листок с написанным на нем «страшным заклятием», освещаемый неровным светом свечей, трепетал в моих пальцах – руки тряслись, как маршрутка на российской дороге. Ленин, которого освещение заставило выглядеть особенно зловеще, начал экспрессивно размахивать руками; пару раз до меня явственно донеслось слово «пролетариат». Половину экзорцизма я вообще переврала, и, по-моему, даже пару раз в конце сказала «экспекто патронум».       Я закончила.       Стало тихо.       Слишком тихо. Настолько, что собственное дыхание казалось мне в этой тишине звуком работающего ракетного двигателя.       Безмолвие было полным, всепоглощающим; нельзя было даже предположить, что где-то там снаружи, за пределами этих стен есть звуки, светит солнце, шумит ветер поют птицы… нет, здесь не было даже намека на это.       И вдруг пол подо мной начал трястись. Это была не просто вибрация, а самые настоящие, полноценные толчки, как при землетрясении; со стен начали падать вещи – слетела с гвоздя пила, выгнувшись дугой от удара о землю и отскочив от нее на пол метра вверх; ухнула вниз огромная полка, заставленная всякой всячиной. Упала на пол книга, раскрывшись прямо на середине; страницы, как перья из порванной подушки, взметнулись вверх. Полетела наземь дрель, с грохотом обрушилась вниз коллекция советских напильников; с испуганным воплем шпиц пулей вылетел за дверь. Дедушка Ленин, сурово взирающий на творившийся бедлам с портрета, мрачно нахмурился. Я, поняв, что последовать примеру умного Шницеля уже не успею, кинулась на пол и сжалась в комочек, прикрывая голову руками. Свечи последний раз ярко-ярко вспыхнули и погасли. Около камина что-то грохнула.       И вдруг все в один момент разом прекратилось.       Матерь божья, что это сейчас такое было?       Медленно и очень аккуратно поднимаюсь на локтях. Так, вроде потолок пока не собирается лететь навстречу моей буйной головушке, так что можно встать и осмотреться, а заодно и оценить масштаб разрушений.       Да вроде все и не так критично. Произошедший катаклизм, по большей части, никаких особых разрушений не принес и, в основном, лишь всколыхнул залежи пыли с полок и пола, заставив подняться в воздух, где они, освещаемые лишь светом от приоткрытой двери, кружились и плавали, словно исполняя какой-то замысловатый танец. Несколько настенных конструкций обвалилось, и лежавшие на них вещи теперь вместе с их обломками валялись безжизненной грудой на полу. Инструменты, висевшие на стенах, теперь, в основном, с них попадали, за исключением большого старого молотка, который, при ближайшем рассмотрении, оказался просто к ней прибит. Портрет покосился. Из камина торчали чьи-то ноги.       Стоп.       Что?       Че за хрень?       Это что, манекен?       Да ладно.       Нафига Андрей его в трубу-то засунул? Хотя… дядя Изя в свое время возил в багажнике отломанную пластиковую руку, дабы попугать добросовестных работников ГАИ, то и дело его останавливавшие и проверявшие. Но тут-то кого стращать?       Хотя, может, это по фен-шую так положено? И засунутый в каминную трубу манекен помогает синхронизировать энергию Цинь в помещении?       Или нет?       Так, надо разобраться.       Осторожно поднимаюсь на ноги, убираю упавшие на глаза волосы за уши, делаю несколько опасливых шажочков вперед.       Ноги не двигаются.       Подойдя еще чуть ближе, наконец получаю возможность рассмотреть «синхронизатора» получше.       Высовывающиеся из трубы его задние конечности были затянуты в черные треники, заправленные в высокие черные кожаные сапоги и имели весьма внушительную длину.       А обувка-то ниче так. Явно не «мейд ин чайна». Зачем такие в трубу совать? Сажа попадет – хрен ототрешь потом.       Странно.       Постояв пару минут на месте, продела пару минут дыхательную гимнастику и, наконец, набравшись храбрости ( это же просто манекен!), беру с пола отвертку, приближаюсь к ногам и аккуратно пару раз их тыкаю.       Что-то (вернее, уже кто-то) к чему эти конечности крепились, вдруг резко дернулось; предполагаемый манекен зашевелился, засучил ножками, как паникующий таракашка. Сверху из трубы вниз посыпалась сажа. Я шарахнулась, зацепилась за кресло, чуть не навернулась и, по-моему, даже взвизгнула.       Шевелится.       Вашу мать, этот гребанный, попутавший время года Санта Клаус шевелится!       Он живой! ЖИВОЙ!!       Мама! Мамочка!! Забери меня отсюда!       Так! Отставить панику!       Спокойствие, только спокойствие!..       Вдох-выдох-вдох.       После серии вдохов-выдохов мне удалось немного вернуть утраченное самообладание. Мой «рождественский Винни-Пух» всеми силами пытался выбраться из захватившей его «неловкой ситуации», крутился в трубе ужом, дрыгал ногами, заставляя золу сыпаться на пол.       Ну, Андрею зато хоть трубу не надо будет чистить потом, и то неплохо.       О чем это я вообще?       Может, помочь ему?       Каминный пленник дернулся особенно яростно.       Нет, нет, нельзя, а то он, когда из трубы вылезет, мало что еще с перепугу сотворит.       Позвать надо кого-нибудь.       Трубочист, немножечко передохнув, снова завозился в камине.       Интересно, наш онлайн-канал связи еще работает?       Эня?       Тишина.       Так, Плюшкина, давай, представь, где он, что делает, как выглядит…       Эня!       «Да?»       А ну-ка, Сивка-Бурка, вещая каурка, встань передо мною, как лист перед травою!       «Иди нафиг!»       Че?       Особенно огромный комок сажи шлепнулся вниз.       Эня!!       Еще один.       Блин, Эня, твою мать!!!       «Да чего тебе, чего?!»       Хэлп ми, сейв ми, караул, спасай!       «А может, позже?»       Потом чай допьете! Выручай!!       Пока я колдовала на благо отечества, эти двое сидели у Андрея на кухне – помочь они ни чем не могли, ритуал должен был обязательно проводить кто-то третий. В эффективность его они тоже не особо верили, но вернуться вдруг домой тоже были не против. И потому им ничего не оставалось, кроме как душевно устроиться в «месте поклонения еде» и уничтожать остатки чая.       «Что там у тебя случилось? Вернее давай так: какова степень травматизма и сколько бинтов тебе нести?»       И почему, если я говорю, что у меня что-то случилось, все сразу бегут ко мне с бинтами? У меня просто тут чьи-то ноги из камина торчат.       В голове моей на несколько секунд воцарилось молчание.       «Прости, что?»       Из камина торчат чьи-то конечности. Камин в гараже. Конечности шевелятся. Иди сюда, сам все увидишь.       «Нет, ты сейчас вот серьезно?»       Эня!       «Ладно, ладно, сейчас придем.»       Уф, хорошо.       Немного спотыкаясь бреду медленно к двери, ни на минуту не выпуская из виду дрыгавшего ногами, как профессиональный балерун, «Винни-Пуха». Добрашись до нее, чуть шире ее приоткрываю, вдыхаю полной грудью, прислоняюсь лбом к косяку, медленно закрываю глаза.       Господи, вот почему, почему если вдруг случается какая-то фигня, она случается всегда именно со мной? Вот почему я настолько, настолько везучая?       Чувствую, как меня аккуратно кто-то трогает за плечо.       Эня.       Поднимаю голову, гляжу вначале на Скайуокера, потом на сопутствующего ему дядю Обика, пришедшего сюда за компанию. Под моим пристальным взглядом выражения озабоченности и желания стукнуть меня чем-нибудь тяжеленьким по темечку, прикрутить к носилкам и сдать с чистой совестью психиатрам на лицах быстро сменяются на снисхождение и доброжелательность с такой скоростью и достоверностью, что профессиональный комик, и тот позавидует.       Артисты! Еще бы, дабы уж окончательно войти в образ меня по головке погладили.       Снова тяжело вздыхаю, киваю головой в сторону гаража и хрипло говорю:        - Там.       Исходящую от пришедших ко мне на помощь «Чипа и Дейла» терпимость и сочувствие можно было прямо почувствовать кожей.        - Где?        - В камине.        - Каком?       - Гаражном.       - Что?       - Ноги.        - Какие?       - В трениках.       Кеноби пожал плечами и толкнул дверь, которая со скрипом поддалась, открывая обзор моим «Спасателям» на того несчастного, застрявшего в трубе, который, видимо, услышав производимый дверью шум, моментально застыл. Ребята многозначительно переглянулись, видимо, молча соглашаясь с тем, что Плюшкина, несмотря на свою острую интеллектуальную недостаточность на всю голову, все таки не окончательно выжила из ума, и потому психиатры отменяются. Поиграв в гляделки еще несколько секунд, они с поразительной синхронностью перевели свои ясные взоры на меня.        - И как вот «это» тут образовалось?       Я, постоянно сбиваясь, то и дело скатываясь в причитания о судьбе своей нелегкой, с кучей лирических отступлений ( в частности, я детально рассказала им очень эпичную историю появления у дяди Изи того манекена, части которого он возил в багажнике) более менее в общих чертах пересказала ход проведения «страшного ритуала» и его последствия, опустив лишь факт оживания портрета.       Джедаи меня внимательно выслушали, уточнили несколько подробностей , после чего вместе со мной сошлись на мысли, что заставлять Женю колдунствовать было очень и очень опрометчивой идеей.       Винни-Пух не подавал признаков жизни. Потом Эник с Кеноби решили рассмотреть нашего «гостя из будущего» поближе и прошли в гараж. Подошли к камину, пару минут постояли около него. Но если Эня явно не имел идей о личности, в буквальном смысле, свалившегося на нашу голову «узника», то вот Кеноби как-то нехорошо прищурился, склонил тыковку набок, задумчиво почесывая бороду.       Наконец я не вытерпела:       - Кто же это все-таки мог бы быть?       Дядя Обик помотал головой.        - Погодите…       Он подошел поближе, внимательно всматриваясь в высовывающиеся из трубы конечности; несколько раз обошел кругом, оглядывая их со всех сторон; особое внимание он уделил пяткам – чем больше он их разглядывал, тем мрачнее становился. Наконец он оторвался от своего занятия, выпрямился и, обреченно вздохнув, сказал:       - Я знаю, кто это. Это Дарт Мол.