Люблю?

Под пальцами мягкая обивка матраса. Во сне я опять так ворочалась, что подушки вместе с простыней оказались на полу. Настенные часы отстукивают мерный ритм. Сейчас только без четверти семь. Я поворачиваюсь на спину, зажмуривая глаза от яркого света, пробивающегося сквозь светлые шторы. Прикрываю лицо руками. Вытягиваюсь в полный рост, чувствуя, как сонливость покидает моё тело. Отворачиваюсь на бок, уставляясь на миниатюрную керамическую вазочку, стоящую на прикроватной тумбочке. Несколько белых лепестков ромашек, собранных вечером сестрёнкой около дома, покрывают тёмную столешницу. Скидываю с себя удушливое одеяло. Опускаю ноги на пол. Нагретым ступням он кажется столь холодным, что по коже пробегают мурашки. Я поёживаюсь. Поднимаю с пола простынь и заправляю кровать. Собираю несколько маленьких подушек и приставляю их к тёмно-коричневому изголовью. Расправляю складки на постели. Направляюсь в душ. Прохладная вода смывает остатки сна. Я умываю лицо и тело. Промываю свои волосы. После, насухо вытираю тело полотенцем. Оно жёсткое и пахнет порошком. Тру кожу до красноты, пытаясь согреться, промакиваю волосы. После, надеваю уже приготовленную форму, которая висит в шкафу около двери. Застёгиваю пуговицы на белоснежной рубашке, натягиваю юбку и тёмно-синий пиджак. Открывая дверцы внизу шкафа, достаю оттуда чёрные туфли. Подходя к зеркалу, поднимаю с полки расчёску. Долго расчёсываю свои тёмные волосы и, наконец, заплетаю их в привычную мне косу, оставляя несколько непослушных прядей около лица. Кладу деревянную расчёску обратно на полку и выхожу из ванной комнаты. Поднимаю небольшой рюкзак, небрежно брошенный около кровати. Достаю из тумбочки толстый блокнот, тетрадь и пару ручек, складываю внутрь рюкзака. Надеюсь, что сегодня мне всё это пригодится. Ну, хотя бы не придётся просить ручку у всего института, если Профессор Хэвенсби вновь растянет свою лекцию на пятьдесят машинописных страниц. Я застёгиваю замок и оставляю рюкзак на кровати. Подхожу к окну и отодвигаю шторы. Утренняя дымка ещё не рассеялась, и полупрозрачное облако путается в высотных домах, затуманивая ярко-окрашенный зорькой небосвод. Я поворачиваю ручку на окне, и оно распахивается, обдувая меня прохладным ветерком. Кажется, что даже находясь в своей комнате, я могу уловить нотки такого родного лесного аромата. Ели с размашистыми лапами и пушистые ёлочки с огромными шишками, висящими гроздьями на их ветвях, расположились около нашего дома в местном парке, от которого наш дом отделяет лишь небольшая полоска асфальтированной дороги. Опираюсь ладонями на подоконник. Слышу стук в дверь. — Китнисс, — мамин голос, — ты не опаздаешь в институт? — Сейчас спущусь, — отвечаю я. Ещё раз бросаю взгляд на сонный Капитолий и закрываю окно. Поднимаю рюкзак и закидываю его на плечо. Выхожу из комнаты, закрывая за собой дверь. Поворачиваю направо и спускаюсь по широкой лестнице. В доме тихо. Лишь прислуга снуёт вверх-вниз, подготавливая дом к пробуждению его домочадцев. Я прохожу в кухню и присаживаюсь за накрытый стол. — С добрым утром, Китнисс, — Сальная Сей ставит на стол около меня чашку с чаем. Пар всё ещё кружит на ней, и кухня наполняется необыкновенно-свежим и успокаивающим запахом. — С добрым, — отзываюсь я с улыбкой, — спасибо, — я протягиваю пальцы к кружке и обжигаюсь. — Осторожно, я только его заварила, — Сей продолжает ставить на тёмную столешницу заварочный чайник и несколько тарелок. Сальную Сей папа нанял ещё до моего рождения. Она исправно управляется по хозяйству в доме, а папа, в свою очередь, оплачивает её хлопоты и лечение её внучки. Когда мы только переехали в этот дом, отец выделил пару комнат и для Сей с тяжелобольной внучкой. Родители девчушки погибли, когда она была ещё совсем младенцем, и Сей взяла её под свою опеку, лечила, как могла, и девочка стала взрослеть и поправляться, в этом году даже смогла пойти в школу. Специализированную, конечно, но для девочки, которой врачи пророчили лишь три года жизни, это было настоящим чудом. Она вместе с бабушкой так и проживает в доме, изредка помогая Сей по хозяйству. — А отец ещё дома? — спрашиваю я у женщины, когда она вновь поворачивается к столу. — Нет, Мистер Эвердин сегодня встал ни свет ни заря. Даже уехал не позавтракав, — сетует Сей, расправляя невидимые складки на белом переднике. Я лишь киваю в ответ. Остаток завтрака проходит в полной тишине. Лишь иногда я слишком громко стукаю ложкой по чашке, и пугаюсь этого звука, который, будто бы эхом проносится по дому. Допиваю чай и отставляю чашку. — Большое спасибо, — отвечаю я Сей. Женщина добродушно улыбается, заправляя прядь седых волос себе за ухо. Снимаю рюкзак со спинки стула и накидываю лямку себе на плечо, оставляя вторую свисать. Продвигаюсь к выходу. Закрываю входную дверь и направляюсь вниз по улице вдоль парка, раскинувшегося совсем рядом. На улице сегодня прохладно. В воздухе, словно витает осенний дух. А вечнозелёные растения, расположившиеся на краю дороги, скрывают своими могучими ветвями богатое пестроцветье красок, наполняющее парк. Под ногами хрустят сухие листья. Они покрыли все дороги, тротуары, даже полностью скрыли пожухлую траву на лужайках домов. Сейчас октябрь, осень в самом разгаре, но затянувшееся лето подарило жителям Капитолия ещё несколько солнечных недель. На удивление, сегодня небо не затянуто тучами, как вчера, оно ясно и чисто. Сворачиваю на перекрёстке направо, проходя мимо высоток, торговых центров и причудливых зданий, служащих не пойми для чего, построенных с таким изяществом, что, того и гляди, обвалятся, как карточные домики, при малейшем дуновении ветерка. Я уже почти в центре Капитолия. Здесь машин намного больше. Снуют туда-сюда и гудят моторами, устраивая гонки по центральным проспектам, отправляя в воздух клубы дыма. Народу на улице совсем немного. Лишь спешащие студенты и работники местных забегаловок, выходящие на работу в такую рань. Капитолийцы привыкли слишком долго спать. Их утро начинается в обед, а день заканчивается с первыми солнечными лучами. После того, как мы перебрались сюда из Двенадцатого, я долго не могла привыкнуть к их жизненному укладу. Эти существа больше похожи на причудливых зверушек, чем на обычных людей. Капитолийцы не не привыкли много работать. Они любят лишь получать удовольствие от жизни. Любят роскошь и развлечения. Большинство из них, если не задействовано «работой» в фирмах, живут ночной жизнью. И это большинство включает в себя не только взрослых и состоявшихся людей, но и даже моих одногруппников. Я быстро пробегаю по университетским ступенькам. На некоторых из них расположились студенты: лёжа, сидя, кто как способен, они отдыхают после бурной ночи. Раньше, это зрелище казалось мне диким, а теперь я привыкла. Я распахиваю двери и вхожу внутрь, останавливаясь перед огромным циферблатом, расположенным на стене университета. Ещё только без четверти восемь. Я сворачиваю направо и подхожу к расписанию, проверяя номер аудитории, и отправляюсь к лестнице, поднимаясь на второй этаж. Рисунки неземных цветов распускаются под моими ногами, когда я шагаю по широкими ступенькам. Лепнина на стенах, словно повторяет эти узоры. Я прохожу мимо огромных окон во всю стену, из которых открывается вид на главную площадь Капитолия, здание правительства и особняк президента, Кориолана Сноу. Первой лекцией у меня стоит история Панема. И я сворачиваю в коридоре налево и открываю дверь. На удивление в классе оказывается пара человек, лежащих на партах, которые, порою, и являются аналогом тех университетских ступеней, и Гейл. Я присаживаюсь на стул рядом с ним. — Разрешишь? — Спрашиваю я, уже повесив рюкзак на стул, достав оттуда тетрадь и ручку. — Думаю, что запрещать уже поздно, — отвечает Гейл с улыбкой. Здесь, в университете, он мой единственный друг. Впервые мы с ним встретились в этих же стенах. Когда стояли около окон, заворожённые открывающимся видом, совсем юные и напуганные этим большим городом. Гейл переехал сюда из Второго. Именно отец отправил его сюда на обучение, ещё прежде, чем скончался. Я помню, как он переживал. Ходил на лекции совсем, как призрак, осунувшийся, кожа стала и вовсе прозрачной, под глазами залегли тёмные круги, тёмные волосы спутались и совсем закрывали лицо. Я тогда вовсе боялась, как бы с ним что не случилось. Его совсем подкосила эта новость. Но Гейл оказался сильнее, чем я думала, он принял решение продолжить обучение для того, чтобы у него была возможность прокормить свою семью. Ведь во Втором у него осталась мать, сестра и два брата. Для них Гейл, словно спасительная соломинка. Бывает, что он не всегда приходит на лекции, потому что допоздна работает или вовсе засыпает прямо на парте. Я пытаюсь прикрывать его, как только могу. От финансовой помощи Гейл отказывается, сколько раз я ему не предлагала. Поэтому, в любой удобный случай, я пытаюсь пригласить его на обед или сказать, что была должна ему хоть парочку монет, хотя, друг и не всегда верит. — Что-то ты сегодня рано, — замечаю я. — Вчера вдоволь выспался, вот и встал ни свет ни заря, — отвечает Гейл, попутно зевая. Мы ещё перебрасываемся парой фраз, пока в аудиторию не вваливается толпа народа во главе с профессором Люпитом. — Ребята, давайте не будем задерживать друг друга, скорее все рассаживайтесь, и мы начнём, — профессор опустил на стол стопку папок, насвистывая себе что-то под нос. — Не будем задерживать друг друга, — спародировал капитолийский акцент Люпита Гейл. Не удержавшись, я засмеялась. — Мистер Хоторн, — отозвался профессор. Лица всех одногруппников, вмиг, повернулись в нашу с Гейлом сторону, — прошу вас выйти и рассказать нам, что же вы усвоили из истории Тёмных Времён. — С превеликим удовольствием, — ответил Гейл, с улыбкой поглядывая на меня. Хорошо, что у меня записана эта тема. Сегодня мне везёт. Я помогаю Гейлу с ответом и остаюсь не пойманной Люпитом. Следом, пятиминутный перерыв, и лекция Эффи Тринкет. Гейл терпеть не может эту капитолийку, вечно болтающую о манерах. Но вслух это лучше не говорить, слишком много рядом лишних ушей, которые на экзамене за хорошую отметку готовы рассказать все секреты их собственной жизни и жизни одногруппников. Я отсчитываю ровно половину лекции, как в кабинете раздаётся стук. Дверь открывается, и из-за неё показывается Боггс. Это папин охранник. Он сопровождает его в поездках и выполняет некоторые поручения. — Мисс Тринкет, прошу прощение за вторжение, но мне поручено забрать Китнисс Эвердин, всё полностью согласовано с Профессором Хэвенсби, — Боггс протягивает Тринкет небольшую белую бумажку. Она недовольно поджимает губы. — Ну что-ж, Китнисс, — она подзывает меня. Внутри всё переворачивается. Что случилось? Я перевожу удивлённый взгляд на Гейла, собираю тетради в рюкзак и бросаю еле слышное: «Сама не знаю, позже расскажу.», — Китнисс, подойди же скорее. Бросаю напоследок: «До свидания.» и вылетаю из аудитории следом за Боггсом. — Что случилось? — Твержу я по пути, стараясь поспевать за быстрым шагом охранника. — Обо всём вам расскажет Мистер Эвердин, а пока, мне поступило указание доставить вас из университета, — отвечает Боггс, когда мы уже сбегаем по пустующим каменным ступенькам. Он открывает передо мной дверцу припаркованной рядом чёрной машины, — присаживайтесь. Я быстро залезаю внутрь, скидывая с себя рюкзак и попутно поправляя пиджак. Боггс буквально летит по дороге. Дома и улочки проносятся мимо меня на большой скорости. Дороги всё ещё пустуют. Внутри меня нарастает волнение, я нервно тереблю подол своей юбки. А что, если что-то случилось с отцом? Страх надевает на меня свои кандалы, и тело начинает бить дрожь. Я даже перестаю замечать, как подёргиваются мои ладони, когда мы подъезжаем к очередной высотке, в которой расположен офис отца. Я самостоятельно выбираюсь из машины и в сопровождении Боггса направляюсь к зданию. Полностью выполненное из стекла, оно сейчас блистает на солнце, словно снег, переливаясь алмазным сиянием и слепя глаза. Двери перед нами распахиваются, и мы сразу заходим в лифт. Боггс нажимает кнопку с номером «52», дверцы закрываются, и лифт отправляется наверх. Буквально через десяток секунд мы уже выходим на нужном нам этаже. Всюду снуют люди с бумагами в руках. Шум и гам вокруг не стихает даже в кабинетах. Мы проходим прямо, пока не упираемся в дверь. Боггс стучит и открывает её передо мной. Я осторожно вхожу в кабинет. Папа стоит у окна, разглядывая открывшуюся панораму, вмиг, он поворачивается к нам. Дверь сзади меня закрывается. Боггс оставляет нас наедине. — Китнисс, присядь, пожалуйста, — отец жестом показывает на одно из кресел, находящееся напротив стола. — Что за спешка? Что-то случилось? — Попутно спрашиваю я. — Нам с тобой нужно поговорить, прости, что напугал тебя, просто, дело не может быть отложено, — отец поправляет галстук у себя на шее, расхаживая по кабинету, — и, чем раньше я тебе об этом скажу, тем лучше. — Китнисс, я обещаю, что буду честен с тобой, этот разговор даётся мне так тяжело, поэтому, просто выслушай меня, — папа тяжело вздыхает, потирает виски, присаживается и откидывается на спинку кресла. Помнишь, неделю назад я был в поездке по Дистриктам? — Я послушно киваю. Отец почти две недели отсутствовал дома, объезжая каждый округ, — Китнисс, я был в каждой фирме, и наши дела не идут в гору, мы теряем наше положение, и то, что мы всё ещё держимся на плаву — это какое-то чудо, — мурашки пробегают по коже. Папа никогда не посвещал меня в свои дела, связанные с фирмой, он лишь обещал, что рано или поздно, он расскажет мне обо всём, а я и не навязывалась со своими вопросами. А после поездки он вернулся чернее тучи, почти не выходил днями из своего кабинета. Мы почти не видели его. А из кабинета доносились лишь звуки телефонных звонков. Папа долго разговаривал с незнакомыми мне людьми. Пару раз я пыталась заглянуть к нему, но напуганная внезапной вспышкой гнева, обращённой к его тогдашнему собеседнику, я мигом вышмыгнула из комнаты. После этого он пытался несколько раз заговорить со мной о происходящем в институте, обо мне, но все наши диалоги заходили в тупик. Отец расстёгивает пуговицу на пиджаке, встаёт со своего кресла, обходит небольшой стол и присаживается рядом со мной, наклоняясь ближе ко мне, руками обхватывая мои предплечья. Я пугаюсь, чувствую, как его руки дрожат. Адреналин медленно струится по венам холодным железом, сковывая все мои мыщцы так, что я даже не в силах сдвинуться с места, я лишь сижу, как заколдованная, замурованная в своё каменное тело, — Я знаю, что после этого ты можешь возненавидеть меня, скорее всего, ты так и поступишь, но я не могу винить тебя в этом, — отец поднимает голову, смотрит мне прямо в глаза, словно охотник боящийся сделать свой первый выстрел, убивая мучащуюся зверушку. Я зажмуриваю до боли глаза, — Китнисс, чтобы восстановить наше положение есть только один выход. Посоветовавшись с нужными людьми мы пришли только к одному решению нашего вопроса. Китнисс, посмотри на меня, — я поднимаю голову, вглядываясь в папино лицо. Между бровей залегла морщинка, под глазами круги, видно, что он совсем не спал сегодня, — у нас есть выход, мы можем провести объединение двух компаний. Нашей и компании Мелларков, — папа немного ослабляет свою хватку, и я расслабляюсь, он берёт мои ладошки в свои руки, — помнишь, Пита Мелларка? — в подсознании возникает образ белокурого мальчишки, который когда-то раскачивал меня на качели у нас во дворе, — вы когда-то дружили в детстве, когда он с семьёй гостил у нас. Кажется, что он и учится там же, где и ты… — К чему ты ведёшь? — Перебиваю я папины размышления. Его глаза тускнеют, тёмно-серые, словно намокший после проливного дождя асфальт, сейчас они совсем тёмные, я едва могу различить зрачки. Отец тяжело вздыхает, сглатывает, видно, что ему трудно говорить, и я не тороплю его, лишь сижу и послушно жду ответа. — Китнисс, чтобы объединить наши компании нужно какое-то событие, которое бы соединило наши семьи, — сердце тревожно клокочет, будто бы под самым горлом, я совсем забыла, что закусила внутреннюю сторону щеки, и размыкаю зубы только тогда, когда чувствую металлический привкус крови у себя во рту, — и этим событием может стать ваша свадьба, — я хватаю воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег. Внутри меня нарастает крик, он проносится по телу оглушая и ослепляя меня.