Люблю?

Я в постели с врагом, И голос в моей голове Говорит, что я должна лучше к себе относиться. Я знаю, ты не со зла такой злой, Когда ты ранишь меня, то видишь, Ты видишь, как сгущается тьма.

Красный. Красный. Красный. Кровь приливает к щекам. Слова эхом проносятся в голове. Я давлю внутри себя вскрик, но не способна сделать тоже самое с ужасом, сковавшим меня. Я лишь сижу истуканом. Глупое тело не подчиняется мне. Как долго я боялась завести семью? Сколько лет меня пугало слово «замужество»? Несправедливо. Всё это несправедливо. Меня переполняет чувство злости. Внутри меня, словно чаша готовая вот-вот выплеснуться, в попытке восстановить моё душевное равновесие. Осознание реальности происходящего приходит не сразу. Я поднимаю голову, вглядываясь в отцовские глаза — Китнисс, — начинает отец, но я выхватываю руки из его ладоней. Слёзы подступают к глазам. Тело срабатывает быстрее мозга, и я пулей вылетаю из кабинета. Нажимаю на кнопку лифта, пытаясь отдышаться, но он всё ещё не открывает двери, несколько раз тарабаню по кнопке, бью наотмашь ладонью, и, наконец, со звуком колокольчика дверцы распахиваются, приглашая меня внутрь. Нажимаю на нужный этаж, и дверцы закрываются, преграждая путь опоздавшим сотрудникам. Хрипло дышу. Задираю рукава пиджака, несколько раз щипаю себя за запястье, настолько сильно, что, думаю, останутся синяки. Ну-же, я должна проснуться, должна прийти в себя. Разворачиваюсь к зеркалу, прикрепленному к одной из стен лифта, осматриваю себя. Похлопываю по щекам, но чем ниже спускается лифт, тем меньше у меня остаётся сомнений в реальности происходящего. Я громко всхлипываю, прикрывая рот ладонями. Дверцы лифта открываются, я вылетаю из него, кажется, врезаясь по пути в пару человек до выхода из офиса. Солнце слепит меня. Перед глазами всё плывёт. — Мисс Эвердин, мне положено доставить вас домой, — Боггс появляется, будто бы из неоткуда, подхватывая меня под руку, направляясь в сторону машины. — Нет! — Выкрикиваю я, — пустите, — охранник хватает меня за ноющие запястья, и я буквально взвываю от боли, — не трогай меня, — я чувствую, будто везде, где касаются меня его руки, остаются ожоги. Кожа саднит. Я дёргаюсь в сторону, но Боггс уже крепко держит меня за плечи, попутно открывая дверь и усаживая в машину. Сил убегать и вырываться больше нет. Дверь заблокирована. Боггс присаживается на своё место, и, вскоре, хрустальный дворец, блистающий на солнце скрывается из виду. Чувствую на губах солёный привкус, ладонями стираю слёзы с щёк. Тело трясёт. — Возьмите, — не поворачивая головы в мою сторону, Боггс протягивает мне белый платок. Я молча беру его, едва заметно кивая. Не могу издать и звука. Голова начинает ныть, словно меня несколько раз ударили по ней, а после окатили ведром ледяной воды. Я замечаю, что вновь стала кусать ногти, когда чувствую боль в пальцах. Одёргиваю руки, но они никак не унимаются. Я давно перестала отсчитывать количество перекрёстков, которые мы уже пересекли. Яркие краски Капитолия приглушаются с приходом дня. Небесное светило не сравнится своею красой с искусственными огнями столицы. Кто же такой Пит Мелларк? Сказал ли уже его отец ему о женитьбе? Как не пытаюсь вспомнить моего суженного, то в подсознании всплывают лишь белокурые волосы, события, более чем пятнадцатилетней давности, никак мне не запомнить. Как мне сказать обо всём этом Гейлу? При этой мысли я невольно поёживаюсь. Между нами никогда не было намёка на романтические отношения, я всегда воспринимала его лишь как друга, но почему-то мысль о том, что у меня в скором времени появится жених, воспринимается мною, как измена. Глупости. Но вот, что точно, то как поведать ему об этом? Голова протяжно ноет. Поделиться хоть чем-то. Я точно знаю, что Гейл поймёт меня и поддержит. А может, мы сможем найти выход? Машина замедляет ход, а затем и вовсе останавливается. Я дёргаю за ручку и открываю дверцу. Неспешно ступаю по дорожке из гравия. Лишь тихий шорох под ногами. Поднимаюсь по ступенькам. Дверь открыта. Мигом влетаю в дом и поднимаюсь по лестнице. Делаю это настолько быстро, что даже не успею встретиться с Сей. Захлопываю дверь своей комнаты. Скидываю обувь в угол. Медленно оседаю на пол. Разрываясь от рыданий, голова пульсирует. Бью кулаком по полу, рука начинает саднить. Изо рта рвутся хрипы. За сколько была продана моя жизнь? сколько покупателей было на аукционе? Как долго мне придётся делить свою жизнь с неизвестным человеком? Мозг пухнет от вопросов и неизвестности, маячащей впереди. Свадьба. А что дальше? Дети? Тело сковано судорогой. Я смеюсь, будто умалишённая. Доползаю на четвереньках до кровати и забираюсь на постель. Смех смешивается с моими слезами. Никто в доме этого не услышит. Если только Сей или прислуга. Но никто не придёт утешить. Не рискнёт похлопать меня по плечу и стереть слёзы с щёк. Непослушными пальцами вывожу узоры, повторяющие контуры цветов на одеяле. В душной комнате я чувствую себя, как в мозглой темнице. Слёз больше не осталось. Стираю ладонями влагу с щёк и откидываю спадающие на лицо волосы. Присаживаюсь на кровати, свешивая ноги. Стягиваю с себя пиджак, бросая на многочисленное количество бесполезных подушек. Весь день проходит как в тумане. Я не чувствую голода и жажды, я не чувствую своего собственного тела, может, оно больше и не принадлежит мне. На нём вывеска «продано». Я пытаюсь найти оправдание отцовскому поступку, но обида давит на грудь, словно булыжник, привязанный к утопающему. «Это единственный выход», — твержу я сама себе, почти бес слышно шепчу, раскачиваясь из стороны в сторону, как маятник. В дверь кто-то тихо стучит. Уйдите. Уйдите все. — Китнисс? — Едва слышно шепчет Прим, — можно, Китнисс? — Не дождавшись ответа, она заходит в комнату, прикрывая за собой дверь. Легко ступает по полу. Залезает на кровать рядом со мной. Она не спрашивает, что произошло, не испытывает меня вопросами и своими догадками., — тише, тише, — легонько поглаживает меня по спине, словно раненого зверька, успокаивая. Мы долго сидим с ней в полной тишине, прерываемой моими всхлипами. Прим распутывает мои волосы. Достаёт из тумбочки расчёску. Медленно проводит ею по каждой пряди. Я прикрываю глаза, пытаясь забыть об ужасах этого дня. Через открытое окно слышу, как хлопает входная дверь. Вздрагиваю. — Всё в порядке, — отвечает Прим, — ты в порядке. Перевожу взгляд на верхушки елей, которых уже касается медный солнечный диск. День прошёл в размышлениях, в которые я сама себя загнала, как в клетку. Позволяю телу расслабиться, пока сестрёнка заплетает мои волосы. Все кошмары ещё только впереди, и скрыться от них я уже не смогу. Но и жалость выпрашивать не стану. Глаза слипаются, уставшие от рыданий. — Ножки устали, труден был путь, ты у реки приляг отдохнуть, — начинает петь сестра колыбельную, которую пела ещё наша мать в детстве. Еле слышно выводит чистейшие нотки. Только открываю рот, чтобы запеть вместе с ней, но не могу. Не могу издать и звука, я слишком устала, чтобы хотеть ещё что-либо, кроме как провалиться в царство Морфея. Когда сестра завязывает резинку, я прикладываюсь на подушки, скидывая пиджак на пол. — Спи, Китнисс, — шепчет Прим, поглаживая меня по плечу, — спи.