kiss

– Кто тут такой сладенький? Звонкие голоса хохочут позади, кто-то одобрительно пихает в плечо, Лухань улыбается и искоса смотрит на Минсока. Такая вот улыбка глазами гаденькая, и всё внутри Минсока кипит, он сжимает кулаки. Ничего не слышно кроме шарканья заношенной обуви по покрытию спорт-прощадки, затравленного смеха и каких-то гадких неразличимых перешептываний. Весь город вокруг сошёл на нет; дома ступились в плотный круг, даже казалось, что баскетбольное кольцо наклонилось над макушкой – прыгни и достань. – Сладенький? – шипит Минсок и уже хочет вцепится пальцами в луханевское горло, но его вовремя оттаскивают назад, и чей-то голос примирительно говорит: – Да китайцы нынче наглые стали, не стоят того, – Минсок пихает парня какого-то высокого локтем чуть ниже живота, куда достаёт, а затем замахивается кулаком прямо в лицо Луханя. Он тут – главный обнаглевший китаец, а Минсок – главная обиженная сторона. Удар скользит мимо, Лу скалится. – Дерешься как девчонка, – подмигивает и чмокает губами. Минсок краснеет от возмущения, но остаётся на месте. – Сволочь, – почти рычит, а позади Луханя другие китайцы ржут по-гиеньи и хлопают в ладоши. Позади Минсока же стоят спокойно и озабоченно смотрят в спину своего предводителя – понимать не понимают, да и драться не особо хотят. Минсок сплевывет на землю – весьма грозно и убедительно – сверкает глазами, от чего-то влажными, и бьёт, наконец, наотмашь в челюсть. Чужая голова дергается, даже кажется, что слышно, как хрустнули костяшки пальцев. Наступает напряжённое молчание. – Я думал, ты пощечину влепишь, – Лухань улыбается широко, трет скулу, одновременно глядя на Минсока: такого лохматого, злого и чертовски милого. Лухань делает два шага вперёд, переступая невидимую черту. Минсок не пятится назад, хотя и очень хочется, и не делает ничего, пока китаец не подходит почти вплотную. Толчок в грудь – ладнони кажутся совсем маленькими – и Лухань все-таки отступает на шаг, захватывая с собой Минсока за чёрный лацкан школьного пиджака. Мин отталкивает, когда Лухань притягивает к себе, и падает, когда тот со всей силы отбрасывает мальчишку от себя. Полголовы – вот и вся разница, но кажется, что этого достаточно, чтобы иметь большое преимущество. Минсок больше не чувствует себя хозяином ситуации – позиция на земле перед ногами противника не делает его таковым – а ещё больше он теряет свою уверенность, когда его поднимают с земли за подбородок. Не больно, конечно: по факту он встаёт сам – но настолько унизительно, что колени подгибаются. Со стороны Луханя Минсок выглядит жалко. Только на секунду. Со спины улюлюканье его друзей – конечно, если бы не они, и стрелки бы не было, даже не смотря на то, что виноват он (Лухань не стал бы называть свой поступок провинностью, но все же). Скула болит ужасно, и это был первый удар в этой потасовке. Лухань чувствует, что он на вершине, чувствует, что надо ставить точку. И он понимает, что его удар придётся Минсоку куда больнее, чем удар Минсока пришелся ему. Лухань впивается в его губы поцелуем-укусом так неожиданно, что Мин не успевает даже подумать ни о чем. Толкает к толпе, залезая языком в чужой рот, пальцами надавливая на челюсть. Целует так, как, наверное, никто не может. И толкает обратно за невидимую черту, оставляя на губах свою слюну, взамен забирая гордость и уверенность в себе. – Можешь передать своей девчонке, что тоже изменил ей, – китаец вытирает пальцем уголок своих губ, ухмыляясь и отступая назад. Вокруг поднимается шум – удар Луханя пришелся по каждому, но со всех сторон одобрение вперемешку с удивлением. Кто-то хлопал, кто-то что-то кричал, но Лухань ничего не слышал: ему было слишком приятно смотреть на лицо Минсока. Нескончаемое удовольствие от чувства собственного превосходства, а Минсок ещё чуть-чуть и упадёт. Хотя, казалось бы, куда уже ниже? – Признаюсь, твоя девочка не такая вкусная, как ты. Ты даже... – Заткнись. Это "заткнись" еле перекрывает уличный шум, но Лухань слышит. И повинуется. Он разворачивается, ухмыляясь, спиной чувствуя прожигающий взгляд. Все вокруг что-то говорят, спрашивают, советуют; всё одно: им понравилось. Конечно, понравилось, это прямое утверждение позиций. Только, может, Исин слишком удрученно качает головой. Но что Исин, а что – все остальные? *** В школе все выходит много веселее. Лухань приятно выпрямляет спину под чужими взглядами, Минсок ползет тенью по стенам, лишь бы не видели, лишь бы не напоминали. Он старательно прячется от Луханя, избегает взгляда, улыбок, и, в общем-то, Хань прекрасно понимает, почему так происходит. Он видит Минсока. Сначала смотрит в глаза, но тот затравлено отводит взгляд в сторону, затем смотрит на губы, которые Минсок неловко поджимает, и что-то у него внутри скручивается в тугой узел, не позволяя свободно дышать. Лухань быстро подходит к Минсоку – почти подлетает – хватает за руку. Минсок говорит что-то, Лухань не слышит что, пытается выдернуть запястье из цепких пальцев, пока его помимо воли тащат вниз по лестнице. Ноги переплетаются, Ким спотыкается два раза о свои кроссовки, а место, за которое его держит Лухань, горит и ноет, и Мин не знает точно, от боли ли. Его заталкивают в мужскую раздевалку, затем в ближайшую душевую кабину. Минсок болезненно шипит: ударился поясницей о железную мыльницу, вкрученную в стену – а Лухань в ответ гаденько лыбится и молчит. Минсок ничего не понимает и снова бьёт его в лицо, как неделю назад, попадая по губе. Это странно, ужасно странно, ноги раз разъезжаются по мокрому кафелю, рукам не за что ухватиться, и они вцепляются в ткань чужого пиджака. А Лухань в это время ухмыляется, трогая пальцем свою кровящую губу, и выкручивает вентиль холодной воды до упора. Вода попадает и на него, парой напористых струй, но по Минсоку течёт, конечно, сильнее. Мин открывает и закрывает рот, словно рыба, выброшенная на берег, распахивает глаза, а потом часто-часто моргает. Наверное, именно такого выражения лица не хватало Луханю последние несколько недель для полного морального удовлетворения, и он пользуется этой ситуацией, приникая к чужим губам. Минсок не отталкивает, так же держится за чужую ткань пиджака: иначе нельзя, ноги дрожат. Он даже отвечает, отчаянно зажмуривая глаза и невольно своим напором толкая Луханя к хлипкой дверце. Лухань, если честно, удивляется, но только на секунду. По пиджаку течёт ручьями, Лухань помогает его снять, сам немного раздевается тоже – неудобно. Всё промокает насквозь, волосы неприятно прилипают ко лбу, вода застилает глаза, но теперь, кажется, все равно. Они целуются так долго, насколько хватает у Луханя терпения, а Минсок жмется ближе и дрожит, и только когда из его штанов высказльзывает тонкий ремень, открывает глаза и отстраняется: – Это, – он смотрит сначала на руки Луханя, затем на его губы, – это неправильно. На губах китайца снова появляется такая ненавистная Минсоку ухмылка. – Я знаю, – он прижимает Минсока к стене, заводя его руки над головой, затем вплотную прижимается сам. – Мне плевать. Оборона снята. Крепость сдаётся добровольно, а Лухань незаметно разбавляет обжигающе холодную воду, выкручивая красный вентиль.