860

      За несколько месяцев революционерам удалось превратить стражей порядка в посмешище.       Люди не могли испытывать уважение к структуре, в которой каждый второй готов раздеться до гола и сплясать на главной площади города. Жители городов стали обходить полицейских стороной. Шепот на кухнях превратился в смех на площадях.       Из мощной структуры, способной сдерживать людей они превратились в кучку клоунов. Нашивка c единорогом стала символом неадекватного поведения, народ принялся слагать анекдоты и пословицы, a словосочетание «военная полиция» стала синонимом невменяемости.        Все меньше народа шло на службу, все чаще ложились на стол Жана Кирштайна заявления об уходе. Самым страшным было то, что начальник полиции не мог ничего сделать. Он не знал, откуда именно поступает отравленный паек – учащающиеся случаи странного поведения полицейских происходили в разных городах.       Кирштайн начал было подозревать поставщиков продовольствия, но яд, как оказалось, был не только в еде. Отравленным казалось все: алкоголь, сигареты, даже сам воздух был пропитан этим мерзким запахом жженых старых тряпок.       Кирштайн не мог запретить своим людям есть и дышать. Удивительным казалось то, что ему самому ни разу не принесли «веселого обеда». Словно кто-то издевался над ним, заставляя находится в трезвом уме и наблюдать за тем, как разваливается вся его структура. Это было настоящей пыткой – в сотенный раз выслушивать оправдания очередного сошедшего c ума полицейского, в тысячный раз подписывать новое заявление об увольнении.       Когда он поделился этими мыслями c Ханджи, та только усмехнулась: — Тебя отравили самым первым. Послушай себя, Жан. Ты говоришь «Армин», хотя мог сказать «Леви» или «Эрен». Из всех троих ты видишь врага только в нем. Ты отравлен самым страшным ядом из всех возможных…       Кирштайн вновь перестал спать по ночам. Он снова принялся ждать, когда в его комнату, наконец, ворвется оголтелая толпа и растерзает его. Или когда, наконец, в его дверь постучатся поверенные королевы и точным выстрелом в сердце прервут эти мучения. Но Кирштайн понимал, что он – единственный кому Хистория могла бы доверять и что останется в этой должности до самой смерти.       Люди, потеряв страх перед полицией, все чаще и чаще выходили на площади. Все осмысленней и точнее становились их требования к действующей власти. Внешний мир, из опасного и жестокого, стал вдруг желанным и полным богатств. Люди хотели за стены.       Они называли своим лидером Эрена Йегера, но при этом большинство даже ни разу не видело его. Кто-то говорил, что он невысокий брюнет c тяжелым пронзительным взглядом, кто-то утверждал, что блондин верхом на пятнадцатиметровом титане, a кто-то говаривал, что он и вовсе титан.       Их символом стали крылья свободы. Этот знак рисовали хулиганы на заборах, его вывешивали флагами на домах, набивали татуировками на спинах. Эти чертовы крылья преследовали Кирштайна во сне и наяву, словно напоминая o том, что любая история – замкнутый круг. Все повторялось, и начальник полиции прекрасно понимал, что остановить это невозможно. Он даже не пытался. Он просто ждал… когда придут за ним.       В этот вечер, похожий на все предыдущие, он так же сидел у камина и пил дорогой алкоголь. Он услышал грохот окна наверху, в своей спальне и, схватив самодельную трубку для метания дротиков, решил… не сдаваться без боя       Быстрым движением распахнув дверь в спальне, Кирштайн сделал глубокий вдох и, зажмурившись, выпустил дротик, целясь в неясный черный силуэт на фоне окна. Он не рассчитывал, что попадет и услышит короткий испуганный вскрик a следом за ним – тяжелый звук падения тела.       Кирштайн зажег лампу подошел к окну. Его жертва, тяжело дыша, пыталась уползти, хватаясь сведенными пальцами за шторы. — Армин-Армин-Армин… Ты вырос…       Кирштайн ногой прижал Армина к полу. Яда, оставшегося на дротике, было недостаточно для полного паралича, но вполне хватило для того, чтобы превратить врага в беспомощно барахтающуюся жертву. — Убить меня пришел, да? Избавиться от меня? Не ожидал, что я окажусь сильнее?       Армин молчал. Он, c трудом подняв руки, обхватил ногу Кирштайна за голень и попытался сдвинуть со своей груди. Его взгляд был полон злости, несмотря на свое состояние, он сопротивлялся, насколько хватало сил. — Решил устроить революцию? Решил поставить под удар все то, за что сам боролся? Решил травить моих людей? Думаешь, это сойдет тебе c рук?       Кирштайн злился. Неужели это и есть его враг – этот мальчишка, задыхающийся в параличе, безуспешно пытаясь встать? Неужели эти хрупкие ручки c тонкими запястьями и длинными пальцами способны создать оружие, почти уничтожившее всю военную полицию? Неужели эти широко распахнутые голубые глаза бесстрастно наблюдали за тем, как корчатся в галлюцинаторных мучениях невинные люди? — Н…н…нет… нет… не-тро-гай-ме-ня… - медленно проговорил Армин.       Кирштайн только хмыкнул в ответ. Все, чего хотелось ему на самом деле – это трогать Армина. Везде, куда только сможет дотянуться. Хотелось вцепиться в эти мягкие светлые волосы, разметавшиеся по дорогому дубовому паркету, хотелось развести в стороны эти податливые тощие ноги, хотелось целовать эти сжатые побледневшие губы. Кирштайн был слишком пьян, чтобы сопротивляться своим желаниям. — Нет, Армин. Я буду тебя трогать.       Кирштайн поднял слабо сопротивляющегося Армина на руки и, оттащив от окна, бросил на свою широкую кровать.       Он понял, что был действительно отравлен самым первым, еще в ту ночь, когда исступленно облизывал пальцы Армина. Опоен замутнившими рассудок нежными речами, загипнотизирован бездонной голубизной чужих глаз, соблазнен мягкостью струящихся светлых волос. И теперь ему, как и тем несчастным, требовалась новая доза. Он дрожал, его бросало то в жар то в холод, словно организм и вправду переживал тяжелейшую абстиненцию.       Ханджи оказалась права. — Я буду тебя трогать, — повторил он, рывком расстегивая на Армине рубашку, — буду трогать, где захочу, внутри и снаружи…       Армин молчал. Он больше не пытался убегать или сопротивляться, просто лежал в странной неудобной позе на чужой кровати и снисходительно усмехался. Это привело Кирштайна в бешенство. Его жертва не боялась, не умоляла, не пыталась идти на компромисс, не уговаривала. Армин просто покорно лежал, позволяя нетерпеливому Кирштайну раздевать себя.       Получалось плохо, руки тряслись, обмякшее тело не поддавалось и казалось ужасно тяжелым. Кирштайн c трудом стащил c Армина штаны и услышал сдавленный смешок. — Что такое, Арлерт? Ты так привык быть под кем-то долбанным бревном, что уже все равно?       Кирштайн провел рукой по бедру Армина, оставляя на белой нежной коже красные полосы царапин. — Кто еще трогал тебя здесь? Йегер? — Ни-кто. Ни-ко-гда. Ме-ня. Не. Тро-гал, — давясь смехом, по слогам сказал Армин.       Вот и для Кирштайна настал черед смеяться. Ну конечно, Армин был слишком занят. Сначала обучением, потом разведкой, потом революцией, a после – походом во внешний мир и снова революцией. Разумеется, маленького интеллектуала не волновали такие низменные желания, как окунание своего титана в чужие врата, поэтому он и устраивал эти забеги наперегонки со смертью. Если бы он чаще трахался, ему бы и в голову не пришло устраивать революции. — Никто-никто? — отсмеявшись, переспросил Кирштайн, — неужели все вокруг были настолько тупы и не видели… какой ты… вкусный?       Армин отрицательно помотал головой, разметав светлые волосы по подушке. Кирштайн не удержался и жадно поцеловал его. Он почувствовал, как Армин неуклюже и скованно пытался ответить, как осторожно положил руку ему на спину, прижимая к себе. — Вкусный-вкусный… маленький революционер…       Кирштайну было хорошо. Впервые за много лет, ему было по-настоящему уютно, мягко и головокружительно приятно. Он чувствовал, как чужое, полупарализованное тело, рвано и резко отвечает на каждое движение, ощущал давление горячей плоти вокруг своего члена и понимал, что уже не сможет остановиться. Он слушал стоны Армина, становящиеся все громче, и пьянящий, почти наркотический кайф, накрывал его c головой снова и снова.       Кирштайн сдался. Это он был вкусным, это его пожирает, углубляя поцелуй, Армин. Это Кирштайн парализован неумелыми ласками, полными искренней нежности. Это его имеют, жадно впуская в себя. Это он беспомощная жертва, сжатая в невесомых объятиях деликатного хищника. — Вкусный-вкусный… Жан…       Жан сдался, позволив Армину оказаться сверху. Сдался, впервые почувствовав отрезвляющую боль внизу и хрупкое горячее тело, вжавшее его в мягкий матрас кровати. Сдался, даже не пытаясь сопротивляться, отвечая на каждую слабую и неловкую ласку благодарным стоном.       Жан сдался. К черту всю военную полицию, к черту Хисторию, к черту человечество и сытую жизнь в этих проклятых стенах! Ничего из этого не принесло Жану столько горячего удовольствия, столько живых и настоящих эмоций, сколько принес Армин. — Ты-бу-дешь-де-лать-все-что-я-ска-жу.       И Жан знал, что будет.