Смеющаяся госпожа

Хюррем Султан, вернувшись со своей небольшой поездки, которая не принесла ей ничего, кроме разочарования, скрестив на груди руки, стояла у раскрытого окна. Поднимался небольшой ветерок, который блуждал в развевающихся, точно парусах, полупрозрачных штор из оранжеватой ткани, имевшей легкий налет мерцания под солнечными лучами. Лицо женщины не выражало совершенно никаких чувств, оно словно бы окаменело — и это было так несвойственно живой и эмоцональной султанше. Взгляд ее зеленоватых глаз был устремлен к зеленой лужайке, что находилась в прекрасном обзоре, если наблюдать за ней из окон покоев Хасеки. Роксолана следила за заинтересовавшей ее картиной: немного напряженной беседой Шехзаде Селима и Нурбану-хатун. Хюррем уже давно присматривалась к этой невольнице, и каждый раз задавалась вопросом: чего же от нее ожидать? Женщина ничуть не сомневалась в воспитаннице, но сложность ее характера порой заставляла султаншу задуматься. Таких самостоятельных, настойчивых и действительно целеустремленных девушек ей прежде не доводилось встречать среди гаремных жительниц. С тех пор, когда она лично занялась воспитанием венецианки и направила ее обучаться у того же учителя, который учил наукам ее родную дочь, она понимала, как сильно возросла ее цена — и речь шла о девушке не как о товаре. Хюррем вздохнула, и уголки ее губ тоскливо опустились вниз. Женщина подумала о том, что она создает Нурбану все те условия, о которых так мечтала сама, стараясь обеспечить свою будущую последовательницу всем тем, чего лишили ее когда-то. Она все еще не могла понять, отчего же покойная Валиде Султан так ее возненавидела. С первых минут своего появления во дворце, Роксолана ощутила, как на нее, обласканную прежде лучами родного солнца, выливались ушаты грязи. Хафса сжигала себя сама в огне своей ненависти, прекрасно понимая, что эта рыжеволосая славянка ничего ей не сделала. Но память женщины была превосходна, а мстительный нрав давал знать о себе: княжна так и не смогла простить свою мачеху, красавицу-ханшу Нурсултан, за то, что отняла у нее не только практически счастливое детство или же юность, красу которой крымская татарка так и не сумела ощутить в полную силу, но и отца, отравив его разум своими паточными речами, и мать, отодвинув ее полностью на задний план — подальше от глаз Менгли Герея. Валиде упорно видела в Хюррем свою мачеху — с первой их встречи, почувствовав на себе обжигающий до глубины души огонь ее зеленоватых глаз, она старалась всячески задеть ее, унизить, выместить на ней всю свою злобу. Верно утверждение, которое гласит, что раны, нанесенные в детские годы, затем отражаются в течение всей последующей жизни. Айше Султан и сама понимала, что порой была абсолютно неправа, совершая не самые верные поступки в отношении Хюррем, но не могла остановить себя. Хотя она и признавала некоторую неправильность своих действий, и это было шагом на пути к собственному исправлению, она все равно не могла обозначить меру своим деяниям. Испытав на себе очередное внезапное нападение со стороны Хафсы, Хасеки зачастую задавалась вопросом: а чем, собственно, она хуже Махидевран, которую Валиде лелеяла, точно она и правда была весенней розой? Она даже не желала сравнивать себя с опальной возлюбленной Повелителя, которая пусть и пыталась интриговать против нее, но, тем не менее, все ее действия были заранее обречены на провал. Однако в одну очередную бессонную ночь, которую рыжая султанша проводила, обняв подушку и сильнее натянув одеяло, она пришла к выводу, что на самом деле, и Айше Хафса, и почти вся Династия так ревностно поддерживают Махидевран Султан не потому, что та приходилась матерью первого на тот момент наследника, или же пришла во дворец как госпожа, а не как рабыня, а потому, что им просто нужна была такая женщина, которую можно было бы взять под свою защиту для того, чтобы смело ополчиться против Роксоланы. Была бы на месте Гюльбахар любая другая женщина, то она бы оказалась под венценосным крылом Династии только для того, чтобы начинать открытое наступление против рыжеволосой славянки. Хасеки Султан вдруг поняла, что она изначально верно расставила приоритеты: в первую очередь, ей была нужна именно семья — семья, которой ее лишили в весьма юном возрасте, и именно в этом была ее сила, а власть она получала, благодаря Султану Сулейману, который и души не чаял в своей любимице. Женщина, чей взор все так же был устремлен на открытый участок сада, пристально вгляделась в фигуру идущей в сторону Топкапы Нурбану-хатун. Она искренне была рада тому, что эта черноволосая венецианка никогда не познает той войны, которую она, Хюррем, так много лет вела с матерью своего мужа. Хатун попала в гарем в весьма раннем возрасте — она была даже моложе Роксоланы, когда та оказалась в похожих обстоятельствах, — а потому именно огненная Хасеки вполне справедливо считала себя ее матерью, ведь она внесла значительный вклад в воспитание Нурбану — она, а не Виоланта Баффо, которая не могла принимать участия во взрослении своей дочери. Султанша вновь вздохнула и уронила лицо в руки, и ее медные локоны, точно языки пламени, коснулись ее кожи. Женщина почувствовала, как будто бы крупная дрожь начала бить ее тело, — ей стало страшно, по-настоящему страшно и стыдно. Стыдно за черные мысли, которые некогда терзали ее разум. Ей не было и семнадцати лет, когда ее оторвали от родного дома, оставили без искренне любящей семьи. Но именно Топкапы стал для славянки родным гнездом, а Сулейман, единственный, кто взял ее здесь под свою защиту, подарил ей новую семью, и она была ему благодарна за это. Роксолане довелось жить и действовать в эпоху наибольшего могущества Оттоманской Порты, узреть ее величие, и самой приложить достаточно усилий, чтобы увидеть, как государство великих османов растет и с каждым днем становится все сильнее. Она не могла обречь Империю на крах, и целью ее жизни стало дать как можно больше Блистательной Порте. Ее зеленые глаза наполнились слезами от внезапно нахлынувших на нее чувств, и Хасеки спешно избавилась от них. Такое сентиментальное настроение случалось с ней крайне редко, и нынешний день не стал исключением. Она потерла переносицу и перевела взгляд на свой прекрасный кафтан, растительные узоры которого были вышиты золотыми нитями, лежащий на топчане. Слуги еще не убрали его, и этот элемент ее наряда был на султанше утром, когда она вместе с верным евнухом отправилась в небольшое путешествие по улицам Стамбула, чтобы своими глазами увидеть одну из ошибок Ибрагима Паши. Хюррем усмехнулась, припомнив, как она от охватившей все ее существо ненависти яростно вонзала свои заточенные ногти в тонкую ткань, отрывая перламутровые круглые бусины, которые должны были имитировать сердцевины цветов, вышитых на кафтане. Ей на мгновение стало жаль испорченную зря вещь, а в памяти ее внезапно возник отвратительный звук, немилосердно бьющий по слуху — звук градом падающих на пол бусин. Женщина содрогнулась и повернулась спиной к окну, взглянув на служанку, что стояла немного позади своей госпожи. Руки султанша скрестила, как бы стараясь защитить себя, сама не зная, от кого. Она слегка наклонила голову и произнесла, взглянув на свою помощницу из-под упавшего на глаза локона: — Я подумываю над тем, что пора бы моему Шехзаде Селиму формировать свой гарем, — тихо сказала она и горько усмехнулась, — он медленно входит в тот возраст, с которого начинается самостоятельная жизнь. Думаю, Повелитель скоро начнет давать распоряжения, касающиеся нашего Шехзаде, и определит, в какой санджак предстоит отправиться моему сыну, чтобы начать знакомиться с управлением. Вот так, Чичек, — рыжеволосая славянка в упор посмотрела на такую верную ей рабыню. Эта темноволосая женщина была рядом с Хюррем с первых минут ее пребывания в гареме, и Хасеки ни разу не усомнилась в ней. Она имела возможность, получив приличное приданое, выйти хорошо замуж, но служанка выбрала иную жизнь, проводя годы рядом со своей госпожой. Тем не менее, Роксолана продолжала: — Да, нечего сказать: мои дети растут, взрослеют и постепенно покидают родное гнездо. А я остаюсь одна, и вскоре мне не останется ничего, кроме невыносимого и всеобъемлющего одиночества. — Госпожа, — произнесла Чичек, отрицательно мотнув головой, — вы никогда не будете одни, ведь именно вы — душа этого дворца. У вас есть Повелитель, любовь которого с годами становится лишь крепче, у вас есть верные вам люди. Но, самое главное, у вас есть народ, который боготворит вас, и который ради вашего благополучия пойдет на любое злодеяние. Пусть много лет назад они и бросали камни вслед проезжающей по стамбульским улицам вашей карете, не понимая, что вы в силах помочь им стать счастливее, сейчас ради вас они расправятся с кем угодно. Вы дали им новые дома, бани, школы и мечети, вы сделали их более образованными, но, самое главное, вы подарили надежду многим женщинам, попавшим в не самые хорошие ситуации, благодаря вашему чудесному фонду. Дай Аллах вам долгих лет, султанша, и, сколько бы Всевышний мне еще не отмерил лет, я вас никогда не смогу покинуть. — Благодарю, Чичек, — тихо и по-человечески просто промолвила Хюррем Султан, быстро-быстро несколько раз взмахнув ресницами, которым ранним утром она старательно придавала более насыщенный темный цвет. — Теперь и у тебя есть значительные полномочия в гареме, незаменимая хазнедар-уста, — рыжая мягко улыбнулась, — поэтому, распорядись, чтобы слуги начали выбирать наиболее обученных и способных девушек для гарема моего Селима. Да, и пусть Нурбану-хатун окажется самым желанным бутоном в этом будущем цветнике. — Нурбану-хатун? — Глаза хазнедар округлились, — А как же Шехзаде Мехмед? Вы же приказали обучать ее специально для старшего наследника. — Мой Мехмед, Чичек, весьма самостоятельный и независимый юноша — он сам вполне в состоянии разобраться, кого вводить в ранг фаворитки и от кого иметь собственных наследников, — с нескрываемой гордостью произнесла Хасеки Хюррем и улыбнулась. — А вот мой Селим меня порой сильно настораживает, Чичек. Я боюсь, чтобы он не попал под тлетворное влияние тех, кто в два счета сможет настроить его против меня, и поэтому я хочу, чтобы за его спиной непременно находилась сильная и дальновидная женщина, которая сможет заранее просчитать каждый шаг и предугадать события, что последуют за ним. Нурбану справится с этим, и, поверь, она не особо расстроится, узнав, что оказалась в гареме другого Шехзаде. Уж я-то ее насквозь вижу, — уверенно подвела итог своей речи рыжеволосая госпожа. Чичек-хатун что-то хотела произнести в ответ на слова Роксоланы, но не успела: двери в покои Хасеки отворились, и на пороге показался взбудораженный и нервный Сюмбюль-ага. За бесконечно длинное, пасмурное утро, Хюррем Султан видела евнуха значительное количество раз, и эмоции на его лице изменялись так быстро, точно цветные камни в калейдоскопе, который без устали тревожила чья-то рука. Она сразу поняла, что случилось что-то важное, и какое-то внутреннее чувство подсказывало ей, что это событие непременно связано с Паргалы Ибрагимом Пашой. Женщина сделала несколько шагов вперед, все так же скрестив перед собой руки, обогнула служанку, оказавшуюся позади нее. Она кивнула Сюмбюлю, заправив за ухо непослушную, выбившуюся из прически прядь, и отчеканила: — Что произошло, Сюмбюль? Можешь не тратить время на предисловие: я вижу, что ты принес мне не лучшую весть. Ага скрыл поджатые губы ладонью и произнес, несколько раз качнув головой из стороны в сторону: — Госпожа моя, наш Повелитель приказал вам явиться в его покои. Дело крайне важное, султанша, видит Всевышний, наш Падишах зол, как никогда прежде! — Хорошо, Сюмбюль-ага, — холодно и несколько отстраненно сказала Роксолана, — ступай и занимайся своими обязанностями. Я сама пойду к Повелителю — меня не нужно сопровождать. Кизляр-ага не стал спорить со своей госпожой, боясь быть сожженным ее праведным гневом: будучи в ярости, Хасеки порой не отвечала за свои слова и действия. Он осторожно отодвинулся в сторону, давая Хюррем возможность беспрепятственно пройти к выходу. Она все еще казалась какой-то далекой, ибо ее больше занимали собственные мысли и рассуждения, нежели то, что происходило в реальность вокруг нее. И все-таки, женщина была убеждена, что важное дело, разозлившее Султана Сулеймана, которого, впрочем, вывести из состояния равновесия было крайне сложно, касалось именно Визир-и-Азама. Повелитель не стал бы обрушивать свой гнев на головы несчастной прислуги, а так же требовать привести немедленно его законную жену в его покои. Подумав об этом, рыжеволосая славянка не смогла сдержать несколько злую усмешку: что же, Ибрагим сам целенаправленно рыл себе могилу, а ей оставалось лишь подтолкнуть его. Пусть это и было жестоко, но она считала, что такая участь была вполне заслуженна греком. Нынче ей было даже стыдно за то, что она когда-то связывала себя с Паргалы общим стремлением посадить на престол ее первенца — сейчас, с высоты прожитых ею лет, Хюррем Султан никогда бы не пошла на подобное. Подумав об этом, она сморщила нос и практически выплюнула ругательство на своем родном языке, которое как нельзя верно отражало суть Ибрагима Паши в ее личном понимании. Наконец, добравшись до покоев Султана, Роксолана лишь удостоила взглядом стражников, облаченных в кроваво-красные одежды, и те отворили перед ней двери, минуя лишние возражения и разговоры. Оказавшись внутри помещения, женщина уверенно направилась к Повелителю, предварительно поклонившись ему. Сулейман, увидев жену, крайне удивил ее тем, что не стал приветствовать ее в своей извечной манере. Он устремил свой взор к рыжеволосой гостье, и Хюррем заметила, как были глаза ее супруга полны печали. Сейчас она была совершенно уверенна в том, что так расстроить Кануни мог только Ибрагим Паша. Кроме них двоих в покоях также пребывал Рустем Паша, и, судя по его выражению лица, которое было отнюдь не ехидным, он был чем-то весьма озадачен. Хасеки Султан пересеклась взглядом со своим зятем, и поняла, что произошло что-то чрезвычайно важное и серьезное. — Хюррем, — раздался громоподобный голос Сулеймана, и рыжеволосая роксоланка повернулась к мужу, встретившись с ним глазами, — я позвал тебя сюда для того, чтобы ты, узнав о некоторых вещах, придала им окраску своего мнения. Рустем Паша, — мужчина указал рукой, пальцы которой были унизаны несколькими перстнями, в сторону зятя, — очень исполнительно отнесся к моему поручению и собрал все необходимые сведения, которые обличили истинную суть нашего Визир-и-Азама. Султанша вздрогнула, когда ее муж, с характерным ему хладнокровием, будто бы презрительно взял в руки лежащий на столе свиток, и громко, чеканя каждое слово, прочел его содержание, от которого женщину бросило в лихорадочный жар: «Среди всех хищных зверей существует лишь один самый жестокий и свирепый — лев. Льва невозможно воспитать, применяя одну лишь грубую силу — приручить его можно лишь, соблазняя любимой пищей. Что бы вы знали, господа, львы — это правители, а их укротители — это их визири. Дело моей жизни — воспитать Повелителя, Повелителя, который будет ласков лишь со своим визирем, но беспощаден будет к каждому, кто подойдет хоть на шаг ближе к его клетке. Моя власть над нашим Падишахом велика, а посему вы, мои христианские друзья, в любой момент можете обратиться ко мне, и наш Повелитель, сам того не понимая, будет исполнять все ваши просьбы и требования. Я –Султан Ибрагим, я — опора этого государства, и пока я жив, будет жить и Османская Империя.» Хюррем Султан замерла, точно безжизненное изваяние, подобное тому, что украшало сад Ибрагима Паши, нечестивая рука которого начертала строки послания, что только стало известно рыжей госпоже. Она прикрыла ладонью губы, которые сжались, будто тонкая нить, а уголки их нервно вздрогнули. Она не знала, что сие было сказано Визирем на вечере, который он проводил, пригласив своих союзников, после возвращения в Империю из персидского похода, что унес жизни сотни храбрых янычар, ставших жертвами тщеславности Паргалы и коварности Шаха Тахмаспа. Роксолана встряхнула огненными локонами, пытаясь избавиться от всех тех мрачных мыслей, что навязчиво порождались ее в одночасье воспалившегося разума. Она давно подозревала, что грек обезумел в своем желании заполучить как можно больше власти и уберечь для себя как можно больше золота — даже если до этого оно принадлежало оттоманской казне. Внезапно пропасть в ее душе разверзлась еще больше под влиянием услышанных ею строк — и Хасеки мысленно вознесла молитвы Всевышнему за то, что отвел беду под именем «Ибрагим Паша» от нее и от ее детей, ведь, доверься султанша ему, не факт, что сейчас бы она стояла перед своим супругом, застигнутым врасплох этим невозможно отвратительным событием. Ресницы славянки трепетали, и она медленно подняла глаза на Султана, который стоял прямо перед ней, все так же держа в руках ненавистное письмо — казалось, оно, будто бы раскаленное докрасна железо, обжигало огрубевшую мужскую руку, — и Хюррем словно бы чувствовала на себе прожигающий пристальный взгляд Падишаха. Смелая и непокорная по обыкновению своему, теперь же женщина действительно боялась Повелителя, не зная, чего от него ждать в данной ситуации. Неловкую паузу, повисшую между тремя людьми, собравшимися в султанских покоях, нарушил сам же Сулейман, обратившись к своей законной жене: — Ну что же, Хюррем, я бы хотел знать, что бы ты сделала, оказавшись на моем месте, а? — Роксолана ощутила легкое покалывание на кончиках пальцев, встретившись со взором Кануни, глаза которого, бывшие до этого момента теплыми и приветливыми, ныне как будто метали молнии. — Я бы забрала у Ибрагима Паши печать, мой Султан, — сглотнув, произнесла Хасеки уверенным и абсолютно ровным тоном. Однако ей показалось, что со стороны ее голос прозвучал не иначе как шипение змеи. Сулейман будто бы на секунду потерял способность рассуждать и говорить. Он нахмурил брови, все так же не спуская внимательных глаз с Роксоланы, бросил пергамент на пол, который с обеих сторон свернулся трубкой, и практически прикрикнул на нее: — Ты что такое говоришь, султанша? Я давал клятву, что никогда не лишу Ибрагима ни жизни, ни должности. Как можешь ты мне предлагать такое? — Ты, мой господин, — Падишах, который управляет не только Османской Империей, но и всем миром. Ты не только Султан державы нашей, но и Султан слова своего. Забери свое слово обратно, — женщина вздернула подбородок, а Рустем Паша, наблюдающий за тяжелым разговором супругов, посмотрел на султаншу из-за плеча Сулеймана и заметил, что она даже бровью не повела, говоря об этом. — Я клялся на Коране, султанша, наша Священная книга была свидетелем моих клятв — я не смею забирать обратно произнесенные мною слова многолетней давности. Да и к тому же, — мужчина горько всплеснул руками, — какова цена того Султана, если слова его ничего стоят? Хюррем Султан сморщила нос и глазами встретилась с глазами мужа — Сулейман пошатнулся, впервые испугавшись ее взгляда, ибо ее глаза горели адовым зеленым пламенем. Прежде он никогда не видел Роксолану такой — даже склоки с представительницами Династии не заставляли ее предаваться подобной ярости. Ведь вся она, Хасеки, была ярким примером тому, как при желании можно разрушить вдребезги все существовавшие доныне дворцовые традиции и правила. И отчего же Повелитель не может так же легко признать недействительной свою клятву, данную им когда-то, как его рыжеволосая супруга расправляется с обычаями, существовавшими столетиями до нее? — Когда человек мертв, Сулейман, то ни одно слово, данное ему при жизни, ни одна клятва, пусть и совершенная на Священной книге, не имеют больше своей силы, — холодно промолвила Хюррем, неотрывно глядя мужу в глаза: почти восемнадцать лет она ждала момента, чтобы произнести это, и сейчас она почувствовала невероятное облегчение, будто оковы, впивающиеся в ее лодыжки, наконец-то спали. Повелитель пошатнулся: его будто бы обдали ледяной водой. Он никогда не мог даже предположить, насколько жестокой может быть женщина, которую он так нежно любил всю свою жизнь. Воистину, женская жестокость порой превосходит ту, которую проявляют воины на поле брани по отношению к своему противнику. Сулейман сильно-сильно зажмурил глаза и придержался рукой столешницы, с внезапно охватившей его ненавистью, скинув на пол все, что до этого момента покоилось на столе. Мужчина попросил оставить его одного, и Хюррем Султан вместе с Рустемом Пашой покинули его покои. При этом, оставляя султанские комнаты, Роксолана чувствовала кожей тяжелый взгляд своего зятя, который глядел на султаншу с неподдельным восхищением. Оставшись в полном одиночестве, Сулейман, по обыкновению своему хранивший душевное равновесие, внезапно потерял его, и с охватившей его яростью широким размахом руки за один раз смахнул все предметы, что оставались на столе не тронутыми, на пол. Мужчина сдавленно прорычал, а после обессилено опустился на пол, устало потирая переносицу. Он смежил веки, и перед его закрытыми глазами постепенно начали возникать картины прошлых лет, в которых важную роль играл Ибрагим Паша. Если бы более двадцати лет назад Султану сказали, что Паргалы начнет мнить себя едва ли не Падишахом, он бы, наверное, посмеялся. Механизмы его мозга лихорадочно вращались, и на мгновение Повелитель подумал, что их встреча с Ибрагимом явно не была случайной. Пелена с глаз его наконец-то спала, и мужчина предположил, что этот хитрый грек, зная, по какой дороге будет проезжать тогда еще Шехзаде Сулейман, вполне мог специально выйти к нему навстречу и начать играть на скрипке непревзойденной красоты мелодию — не зря он проявил себя как лучший ученик своей старой хозяйки. Судорожно вздохнув, Султан закрыл лицо руками, и противный внутренний голос отвратительно липким голосом начал нашептывать ему об Ибрагиме все то, о чем Падишах желал бы позабыть. Например, в сознании Сулеймана всплыло неуважительное отношение Визир-и-Азама к своей супруге Хатидже Султан, за которое он однажды едва не поплатился. Или же совсем недавний его провал в персидской кампании, который случился именно из-за жадности и властолюбия Паргалы, заставил Повелителя задуматься о верности произнесенных Роксоланой предложений, касающихся лишения жизни и должности Паши, чей разум был отравлен извечной жаждой наживы. Усугубляло положение Султана так же и то, что в оттоманской державе царствовал священный у мусульман месяц Рамазан, который ознаменовал начало великого поста. Состояние Сулеймана было совершенно нестабильным и бедственным — уйдя в себя, он предпочитал одиночество чьему-либо обществу: даже своей Хюррем он приказал не приближаться к нему и не входить в его покои. Роксолана беспокоилась за своего мужа, ведь она не видела его несколько дней подряд — он не появлялся ни на ифтаре, ни на сухуре, и все ее попытки увидеться с ним завершались крайне безуспешно. Однако лучом света для женщины стала весть, которую на рассвете принес ей взволнованный Сюмбюль-ага. Евнух сообщил, что Повелитель пожелал встретиться с Шейх-уль-исламом Эбусууд-эфенди, приказав привести его во дворец. Эбусууд-эфенди был весьма значимой фигурой в Османской Империи, которого почитали и уважали за его довольно смелые и прогрессивные взгляды, а так же за безукоризненное знание закона и верное его применение. Его руке принадлежало создание крайне весомое количество фетв, которые повлияли на развитие общественного строя Блистательной Порты. Именно в разговоре с таким человеком нуждался Султан Сулейман, поскольку он был уверен в объективности богослова. Мрак османской ночи постепенно отступал, и прежде черное бархатное небо плавно переходило в розовато-золотистую рассветную акварель, которая будто бы подсвечивалась лучами восходящего солнца. Сулейман, подперев кулаком голову, уже ожидал своего ученого гостя, восседая на подушках, что были разложены на полу. Ему было необходимо спросить совета у богослова, Падишах полагался на его разумность и неподкупную справедливость. Наконец, двери, ведущие в покои Повелителя, распахнулись, и на пороге оказался невысокий и щуплый старик, облаченный в простой темно-коричневый кафтан, лишенных всяких украшений, а его полностью седую голову покрывала белая чалма. Его некогда смугловатое лицо было испещрено глубокими морщинами и старческой пигментацией, а умудренный жизнью и знаниями взор почти прозрачных глаз казался еще более суровым из-за нависающих век и седых кустистых бровей. Губы Шейх-уль-ислама, которые наверняка не единожды изгибались в многозначительной ухмылке, были скрыты пологом снежно-белой бороды. Вошедший господин поклонился Сулейману и с его позволения устроился на подушках. Он долгое время искал себе место, а когда почувствовал себя достаточно комфортно, взглянул на своего царственного собеседника, и Падишаху на миг показалось, что сквозь белый каскад бороды Эбусууд-эфенди мелькнуло некое подобие усмешки. — Долгих лет вам, Повелитель, — хмыкнув, произнес богослов, — пусть правление ваше ознаменуется лишь благими поступками. Чем обязан я вам в столь ранний час? — Эбусууд-эфенди, — начал Сулейман, слегка пригладив свою черную бороду, — вы, как человек знающий наши законы и умеющий их верно применять, должны помочь своему заплутавшему во тьме бесчестия Падишаху. Вы повидали на вашем веку разных людей, и многих из них вам довелось судить. Вот скажите-ка, ученый господин, как вы бы поступили с человеком, который совершил весьма тяжкие преступления, если бы вы когда-то поклялись ему на Священном Коране, что никогда не отберете у него ни должности, ни жизни? — Падишах мой, — начал законник, и глаза его, совершенно не похожие на глаза стариков, заискрились, — закон, как и вера, должен быть превыше всего в жизни любого человека — будь он раб или Повелитель. Если один совершает преступления, оставаясь безнаказанным, то это развяжет руки и другому — и, в таком случае, о каком порядке в государстве мы можем говорить? Клятва священна, Повелитель, вне всякого сомнения, однако даже она теряет свою прежнюю силу, если тот, в чье отношение она была совершена, теряет разум от тщеславия, а голос его совести замолкает, отчего Шайтан начинает терзать его душу. Если вы ищете способ отозвать свои слова обратно, Повелитель, — Эбусууд-эфенди едва ли подмигнул, — то лишите преступника жизни, когда тот будет спать, ибо во сне человек переживает пограничное состояние — это уже не жизнь, но еще и не смерть. А клятвы и слова, которые вы давали тому, кто совершил злодеяния, имеют силу лишь тогда, когда человек жив и бодр. Султан Сулейман ужаснулся, ведь лишить человека жизни во сне, каким бы нечестивым он не был, показалось ему очевидной подлостью. Однако разум, который в данном случае был сильнее чувств, нашептал Повелителю, что слова мудреца-богослова правдивы, и их необходимо обдумать. Падишах нес на своих плечах на протяжении всей своей жизни груз ответственности за Османскую Империю, и он никак не мог позволить, чтобы кто-то посягнул на ее благополучие и единство. Ибрагим Паша желал получить как можно больше власти, и он, совершенно не обладая чувством меры, все время стремился к большему. Кануни, подумав об этом, решил, что никогда не допустит посягательства на его такую великую и такую родную державу, а посему мужчина решил, что, как бы ни было ему больно, он лишит жизни зазнавшегося Паргалы, из-за которого коррупция, точно заразная болезнь, переживала пик своего расцвета не только в Совете Дивана. Он закрыл глаза, слегка помассировав указательными пальцами веки, и произнес: — У меня нет оснований считать ваши слова неверными, Эбусууд-эфенди, а посему я отдаю вам приказ на создание фетвы на казнь нашего Визир-и-Азама, Паргалы Ибрагима Паши. Пусть этот неверный, едва не продавший нашу величайшую Империю, поплатится своей жизнью, как вы и сказали, будучи во сне. Шейх-уль-ислам, кашлянув в кулак, скрыл за этим жестом кривую ухмылку. Вновь став серьезным, он заверил Сулеймана, что фетва будет готова через несколько дней, и доставят ее во дворец самые доверенные люди богослова. Медленной, шаркающей походкой Эбусууд-эфенди покинул покои Султана, сопровождаемый стражей. Конечно, седобородый законник был человеком рассудительным и неподкупным, однако личность рыжеволосой славянки, что служила наваждением для Повелителя в решении государственных дел, была ему более симпатична, нежели персона самовлюбленного грека, отчего и получила поддержку от самого Шейх-уль-ислама, слово которого расставило последние аккорды в судьбе Ибрагима Паши.

***

Если бы почти двадцать лет назад дочери православного священника Анастасии Лисовской сказали, что пройдут годы, и она превратится в практически истинную мусульманку, она бы рассмеялась от слов этого человека. Однако нынче ей было не до веселья: женщина подходила не только со всей ответственностью к соблюдению поста, но и пыталась решить проблемы, которые падали на ее голову, точно снег с потревоженной ветви дерева. Порой голова ее шла кругом, и виски вновь начинали судорожно пульсировать, отчего султанша, смежив веки, начинала их массировать, запрещая прислуге приближаться к ней хоть на несколько шагов ближе. Прошло уже несколько дней с тех пор, как она предстала перед своим мужем в его покоях, и обрывочные фразы их диалога все еще всплывали в ее голове. В такие моменты Хюррем встряхивала волосами, стараясь изгнать от себя подальше мысли, мешающие ей трезво думать и оценивать сложившуюся ситуацию. Больше всего ее, конечно, волновало состояние Сулеймана — всегда рассудительный и спокойный, нынче он вызывал беспокойство у людей, которые приходились ему родными или близкими. Прежде, когда в жизни Султана случались какие-нибудь мрачные события или же он предчувствовал их приближение, он непременно делился своими переживаниями с рыжеволосой Хасеки, а та, в свою очередь, утешала его, будто ребенка, после чего давала Повелителю советы, подсказывая, как поступить лучше. И когда положение дел заметно улучшалось, Падишах, смеясь, называл свою любимую не иначе, как «мой ученый улем». Конечно, Хюррем понимала, что дело обстояло крайне скверно, ведь Ибрагим Паша занимал значимую часть сердца Сулеймана, и избавиться от него будет не так просто. Сейчас, когда Роксолана была так близка к своей цели, она чувствовала себя так, будто она вновь обретает долгожданную свободу. Однако почему же ей с каждым мгновением становилось так тяжело, отчего же будто бы огромный камень взвалили ей на грудь, чтобы лишить женщину возможности дышать полными легкими? На эти вопросы султанша не могла найти ответа, да и почему-то она не стремилась их искать. Все годы, которые она прожила в Топкапы, прошли для нее не только в борьбе за то, чтобы выжить и доказать всем, что она не вещь, которой можно распоряжаться по собственному усмотрению, но и в поединке, который на веки связал ее с Ибрагимом. Султанша все еще не могла разобраться в собственных отношениях с Визирем, ведь на протяжении всей их жизни они претерпевали коренные изменения. Сейчас рыжая Хасеки винила себя за то, что когда-то доверилась Паргалы, ослепленная желанием получить неограниченную власть, возведя на престол тогда еще малолетнего сына. Нынче же, глядя на Мехмеда, который превратился в настоящего молодого мужчину, она улыбалась, думая, что в будущем он будет непременно хорошим Повелителем, и он никогда не допустит, чтобы кто-то попытался позариться на его власть или же влиять на принятие им собственных решений. Как замечательно, думала Хасеки Хюррем, что она не повелась на поводу у собственных амбиций, и благоразумие вовремя посетило ее. Подобные мысли не давали Роксолане покоя, и она, лихорадочно вздохнув, резко села на собственной постели, коснувшись босыми ногами холодного пола. Отчего-то слуги не закрыли окна в ее покоях, посему достаточно резкий и прохладный ветер блуждал по комнате. Внезапный порыв ветра ворвался в спальню султанши, рванув штору, и женщина обратила свой взор на это явление. Размеренным шагом она подошла к окну, дабы закрыть его, но в какой-то момент отвлеклась от своей цели. Хасеки вдруг почувствовала какое-то небывалое единство со всем, что простиралось за тонкой стеклянной перегородкой: этот величественный город, который точно лежал у ее ног с его узкими улицами, навечно пропитанными ароматами специй и кофе, с минаретами его мечетей, что устремились в небесную высь, и были окрашены черной краской ночи, стал действительно ее родной землей, за которую султанша переживала так, будто это было ее собственное дитя. Скрестив на груди руки, рыжеволосая госпожа несколько раз быстро провела кистью руки вдоль по предплечьям, пытаясь немного согреться. Она закрыла глаза, подставив лицо обжигающего своим холодом ветру, который в мгновение ока подхватил ее развевающиеся локоны и начал играть с ними. Собиралась гроза, и белые, фиолетовые, а также голубоватые всполохи молний раскраивали плотный бархат ночного неба. Босфор волновался где-то вдали, и воды его были еще более прохладными, чем обычно. Наконец, открыв веки и удовлетворенно улыбнувшись, Хюррем Султан, приложив усилие, закрыла окно. Раздался характерный хлопок, и внезапно всякое проявление стихией себя в ее комнате исчезло: опустились шторы, которые так рьяно надувал ветер, что с каждым мгновением становился все более сильным, и женщина отныне не чувствовала на себе его обжигающие поцелуи, и какая-то звенящая пустота повисла в помещении. Роксолане вдруг подумалось, что ей было бы неплохо увидеться с Ибрагимом Пашой, хотя бы для того, чтобы взглянуть на него и понять, думает ли он о своей дальнейшей участи, или же он вовсе не предполагает, что что-то вскоре с ним непременно произойдет. Хюррем быстрым шагом направилась к месту, которое нашла ее служанка, чтобы прилечь отдохнуть, и разбудила рабыню. Она решила отправиться во дворец на Ипподроме, сославшись на то, что желает разделить сухур вместе с Хатидже Султан до восхода солнца. Хасеки особо не стремилась поразить султанскую сестру и ее супруга — ей вообще сейчас было не до своего внешнего вида. Потому Роксолана остановила свой выбор на простом кремово-бежевом платье, и помочь своей госпоже надеть сей предмет гардероба вызвалась бодрая и расторопная Назлы. Пока невольница расчесывала огненные локоны султанши черепаховым гребнем с крупными и редкими зубьями, Хюррем застегивала круглые пуговицы кафтана кофейного цвета, который послужил дополнением к светлому платью женщины. Наконец, когда спешные сборы были завершены, рыжеволосая госпожа взглянула на себя в зеркало, и отражение ее приобрело несколько зловещий вид, благодаря мистическому свету нескольких свечей. Рассудив, что она думает о разных глупостях, славянка небрежно набросила на голову бежевый платок, и, еще раз посмотрев на себя в серебристую зеркальную гладь, спешно нанесла на лицо немного рисовой пудры. Отвернувшись, Роксолана сделала жест прислуге, чтобы та не отставала, и покинула свои покои. Состояние Хатидже Султан постепенно превращалось в тему для каждого разговора — конечно, Сулейман беспокоился за свою сестру, но и ничего сделать он не мог. Султан был убежден, что ее здоровье окончательно пошатнулось именно из-за смерти Валиде Султан, ведь Айше Хафса была единственным человеком, который лелеял оттоманскую принцессу так, точно была хрупким и редким цветком в саду Падишаха. Весь путь до дворца на Ипподроме, который не занял излишне много времени, Хюррем не могла прекратить думать о сестре своего супруга. Прикусив кончик большого пальца, рыжая перебирала в голове сотни эпизодов, действующим лицом которых была Хатидже. Роксолана старалась припомнить самой себе, какой прекрасной и нежной была эта султанша восемнадцать лет назад, будто порхая по коридорам дворца Топкапы в своих чудесных нарядах, сотканных из тончайших тканей. В те времена она была действительно счастлива, и ее утонченное лицо словно источало мягкое сияние, подобное лишь тому, которое исходит от серебристого полумесяца, взошедшего на небеса тихой ночью. Хасеки невольно улыбнулась, когда в ее памяти всплыл образ Хатидже почти двадцатилетней давности: а ведь в те времена они назывались едва ли не подругами — по крайней мере, между двумя молодыми девушками царили непринужденные приятельские отношения. Возможно, султанша не стала бы в будущем той, которой она являлась теперь — беспомощной, боязливой и несдержанной на эмоции женщиной, — если бы на ее пути не появился Ибрагим Паша. При мысли об этом человеке улыбка мигом исчезла с лица славянки, и единственный ее вывод сводился к тому, что Паргалы извращал все то, до чего дотрагивалась его рука. Обладай Хатидже такой же силой воли, как хотя бы две из ее четырех сестер, она непременно поставила бы зазнавшегося мужа на место — и он бы скорее возненавидел ее, чем еще раз позволил бы себе унизить ее пусть даже случайным жестом. Который раз за последние несколько дней огненная Хасеки вновь испытала испепеляющее чувство стыда, ведь если бы она когда-то не поддалась на уловки Визиря, сейчас бы она не корила себя за чьи-то загубленные жизни и собственные упущенные возможности. Но Хюррем не любила сослагательного наклонения — что сделано, то сделано, и нечего печалиться из-за того, что все обернулось так, а не иначе. Стараясь не поддаваться влиянию нехороших мыслей, султанша вновь помотала головой из стороны в сторону, после чего, подняв свой взгляд, обратила его к окну, заприметив знакомые стены дворца, к которым приближался ее экипаж. Наконец, прошло еще некоторое время, после чего Хасеки Хюррем оказалась внутри дворца, служившего домом султанской сестре и ее супругу. Хатидже была заранее предупреждена, и уже ожидала свою посетительницу в просторных покоях, в которых по обыкновению происходили встречи с гостями. Войдя в помещение, Роксолана не смогла не заметить, что оно несколько изменилось — скорее всего, так на вид и на само внутреннее настроение повлияло то, что слуги наконец-то широко распахнули тяжелые бархатные шторы, которые прежде Хатидже не позволяла раздвигать, а также прислуга наконец-то не поскупилась на зажженные свечи. После того, как рыжеволосая султанша бегло осмотрела периметр покоев, она обратила внимание на длинный массивный стол, накрытый исключительно постными блюдами. Во главе стола находилась сама Хатидже Султан, и Хюррем, тайно присмотревшись к ней, заметила, что госпожа выглядела значительно лучше, чем в последнюю их встречу. Она была все так же бледна, однако едва заметное нахождение косметики на ее изящном лице придавало ее фарфоровой коже некоторое очарование, присущее лишь женщинам из привилегированных семей. Каштановые волосы принцессы были тщательно расчесаны и слегка подкручены крупными локонами, благодаря талантливым рукам одной из служанок, умело обращающейся раскаленными щипцами. Султанша была облачена в темно-зеленое платье с расшитыми длинными светлыми рукавами, согласно дворцовой моде. Одарив Хатидже теплым взглядом, Хасеки не могла не заметить, что она действительно выглядела более отдохнувшей. Неужели, подумалось Роксолане, причиной изменений, происходящих с султаншей, был Ибрагим Паша, который почуял угрозу своей жизни и решил обезопасить себя, используя при этом Хатидже? Однако выбросив из головы мысли, омрачающие настроение, Хюррем приветливо улыбнулась сестре своего мужа, а та, в свою очередь встала из-за стола и вышла навстречу рыжеволосой. — Ты словно излучаешь сияние, Хюррем, — на удивление тепло проговорила Хатидже, слегка наклонив голову набок, — я несколько раз отправляла просьбы своему брату-Повелителю, чтобы он позволил тебе навестить меня и разделить со мной сухур. — Благодарю за радушный прием, госпожа, — кивнула султанша и, по приглашению хозяйки дворца, прошла вглубь комнаты и расположилась на стуле — к такому предмету мебели во дворце на Ипподроме члены Династии уже давно привыкли. — Надеюсь, вы в добром здравии? — Более чем, Хюррем, — отчеканила госпожа, и Хасеки сделала вывод, что в этой надменной манере легко узнавалась прежняя Хатидже — и это было вполне добрым знаком. Не заметив ухмылки рыжеволосой, султанша продолжала: — С отъездом моей сестры забот у тебя прибавилось, но я вижу, что и они не способны усложнить тебе жизнь — что бы ни случилось, ты не перестаешь улыбаться. — Не зря Повелитель решил назвать меня «смеющейся», — как бы невзначай проговорила Хюррем Султан, наполняя свою тарелку пловом под внимательный взгляд сестры своего супруга. Хатидже последовала ее примеру, добавив, что сама решила проконтролировать приготовление сего блюда. Попробовав немного предложенного яства, Роксолана вежливо поблагодарила султанскую сестру, после чего не смогла сдержаться, чтобы не задать ей интересующий ее вопрос: — Прошу меня простить, госпожа, но разве Ибрагим Паша не желает присоединиться к нам? — Последнее время Паша излишне раздражен, — пояснила Хатидже, и ее рука потянулась к другому блюду, — полагаю, его стоит позвать, чтобы он не пропустил данный прием пищи, что было бы весьма некстати. — Если вы позволите, султанша, — произнесла Хюррем Султан, приподнимаясь со стула, я отойду совсем ненадолго, чтобы после присоединиться к вам и успеть принять пищу до утреннего Азана. Принцесса кивнула, совершенно не глядя на свою собеседницу. Роксолана встала из-за стола, аккуратно и бесшумно задвинув за собой стул, и отправив в рот кусочек сушеного финика, отправилась на поиски Ибрагима Паши. Ей совершенно не хотелось говорить ему что-либо, и отчего-то ей казалось, что эта встреча станет последней в их жизни. Султанше не было горько или тревожно, ведь она не единожды говорила самой себе, что в их странных и непонятных отношениях с Паргалы для нее с некоторых пор зияла лишь угнетающая пустота. Но она надеялась, что именно сегодня, в эту священную ночь, которую истинный правоверный проводит, разделяя обязательный предрассветный прием пищи со своими близкими, она наконец-то найдет ответы на все волнующие ее вопросы. Ибрагим Паша оказался на террасе, — впрочем, именно на это место Роксолане и указали слуги. Терраса была освещена слабо, и женщина, угадав очертания Визиря, не спешила подойти к нему, немного помедлив на пороге. Ей было интересно, о чем же думал ее первый враг и по совместительству человек, который полностью изменил ее жизнь. Впервые Хюррем не могла понять, какие мысли посещали голову Паргалы. Наверное, думала Хасеки, она и правда перестала быть с ним единым целым. Визир-и-Азам обладал острым слухом, и, услышав чьи-то шаги, резко обернулся. Когда он увидел султаншу, его лицо исказилось гримасой презрения и неприязни. При тусклом свете огня, которым был охвачен один из двух факелов, освещающих террасу, Ибрагим показался рыжей истинным демоном, восставшим из самых глубин ада. Она сморщила нос и сделала несколько шагов навстречу Паше, он же, в свою очередь, высокомерно хмыкнул и облокотился на перила, пачкая известью рукава своего черного кафтана. — Зачем ты пришла, госпожа? — Голос Ибрагима звучал удивительно тихо и холодно. Хюррем, услышав его к себе обращение, вздрогнула: обычно затишье обещает безумную бурю. — Хатидже Султан встретила меня более дружелюбно, нежели ты, Паша, хотя у нее совершенно отсутствуют причины проявлять всякое тепло ко мне, — съязвила Хюррем Султан, поджав губы так, как только она умела это делать. — Даже если небеса рухнут на землю, ты останешься верна себе, султанша, — губы Ибрагима растянулись в усмешке, — однако, думаю, ты пришла не для того, чтобы справляться о моем состоянии, верно ведь? — Ты прав, Паргалы, — опустила Роксолана руки, которые были до этого времени скрещены перед ней, — я пришла, чтобы спросить тебя, не чувствуешь ли ты, как меч справедливой кары повис над твоей головой? Неужели ты не понимаешь, как близок твой конец? — Конец? — Точно эхо повторил грек, и рыжеволосая содрогнулась, поняв, насколько похожа была интонация его голоса на ее собственную. — Ты говоришь о моем конце, стараясь выдать желаемое за действительное. На самом же деле, это не так. Повелитель дал мне слово, он поклялся на Коране, что никогда не лишит меня жизни. — Лучше бы ты поклялся на Коране, Ибрагим, что твое тщеславие не лишит тебя совести и стыда, — выплюнула султанша, смело заглянув в глаза грека, ощущая, как все его существо наполняется неудержимой яростью. — Не волнуйся, Хюррем, — Ибрагим растянул последнюю гласную имени женщины, точно прокатывая букву на языке, — ты же помнишь мое обещание? Если я буду тонуть, то и тебя непременно потяну на дно. — Знаешь, Паша, — Роксолана будто бы пропустила мимо ушей все до этого сказанное греком, — я все-таки благодарна тебе за то, что ты появился в моей жизни, — опустив взор, женщина вспомнила, как Паргалы, который нынче резко изменился в лице, много лет назад принял решение передарить юную рыжеволосую рабыню своему Повелителю, поскольку сам не смог совладать с ней. — Если бы не ты, я бы не стала той, кем сейчас я являюсь. Ты был действительно моим лучшим противником, который едва не стал мне союзником. — Но, признайся, — вкрадчиво произнес мужчина и его горящие черные глаза встретились с ее прозрачными, точно ключевые воды, глазами, — ты всегда была излишне властолюбива. Ведь я прекрасно помню, какие поступки ты совершала, чтобы обладать хоть толикой влияния. — Однако, — кивнув, согласилась Хюррем и приблизила свое лицо к лицу Визиря, — я всегда умела останавливаться. А ты — нет. Два человека, которые являлись двумя половинами сердца Султана Сулеймана, впервые сбросив свои маски, смогли донести друг до друга то, что хранили в себе, запирали на сотни замков, слишком много лет. Хюррем Султан была права: когда-то им пришлось объединиться для общей цели, однако их союз рухнул: как вода точит камень, так и слепое тщеславие в совокупности с жаждой власти способствовало тому, что и без того их хрупкий альянс был немилосердно разрушен. Даже пытаясь соблюдать перемирие, они все равно умом понимали, что ни будет им покоя, пока кто-то из них жив и пытается удержаться на вершине. Первый раз, глядя в зеленоватые, лихорадочно сверкающие, глаза Роксоланы, Ибрагим почувствовал на себе невесомое дыхание смерти, ажуры которого переплетались на его смугловатой коже, превращаясь в легкое покрывало вуали. Мужчина содрогнулся и, слегка отведя Хасеки Султан от себя за локоть, коротко произнес: — Пора возвращаться, ведь нельзя заставлять госпожу ждать нас. К тому же, пока не рассвело, нам следует расправиться с пищей. Хюррем кивнула, впервые повиновавшись Ибрагиму, ибо эти его слова не казались ей пустым звоном. Двигаясь вслед за ним, она не могла отделаться от мысли, что эта их встреча — последняя, и, кажется, каждый получил от нее что-то полезное для себя. Немного помедлив, женщина обернулась, взглянув на Стамбул, спящий практически у ее ног. Переведя взгляд на все еще непроглядно-черное небо, Роксолана мысленно обратилась к Всевышнему, прося избавить ее от навязчивых тяжелых мыслей.

***

С каждым днем Михримах Султан чувствовала, что какая-то неведомая сила становится все могущественней, и, разливаясь по телу, наполняет всю ее суть — до кончиков пальцев. Эта совсем еще юная девушка семнадцати лет ощущала, как будто в ее душе нечто умерло, словно какой-то цветок, прозванный невинностью, погиб, лишенный питательной влаги. Это было действительно так, поскольку султанша осознавала себя настоящей женщиной, которая вполне могла принимать зрелые и обдуманные решения. Часто она думала о своей матери, пытаясь вообразить ее такой, какой она была в годы светловолосой госпожи. Порой принцессе было сложно, и особенно эта сложность была вызвана управлением собственным дворцом. Михримах пришлось отказаться от многих любимых занятий, которые и правда были праздными, в пользу действительно важных дел. Для того чтобы все успевать, Луноликой приходилось пробуждаться намного раньше, нежели она привыкла, в особенности, живя в Топкапы. Девушка всегда славилась любовью к литературе, точно так же, как ее мать и отец, однако чтение художественных произведений и трудов-сочинений ей приходилось откладывать на поздний вечер, поскольку днем ее занимали большие и объемные дворцовые книги. Султанше самой приходилось распоряжаться провизией и бюджетом, — последнее все еще вызывало у нее некоторые трудности, — а также своей прислугой, которая, благо, отличалась покорностью и молчаливостью. На самом деле, невольники, служившие во дворце Михримах Султан, уважали свою госпожу, понимая, что она обладает большим и добрым сердцем, несмотря на ее несколько сложный и довольно колкий характер, но также они боялись ее супруга, Рустема Пашу, зная прекрасно, что вникать в суть проблемы он долго не будет и в быстрые сроки разберется со всеми виновниками в чем-либо. Кроме любви людей, которые ей прислуживали, Михримах мечтала завоевать любовь народную. Девушка лелеяла мечту построить собственную мечеть, которая бы полностью отражала суть той, что возвела ее. Иногда султанша воображала себе, какой была бы ее мечеть: разумеется, стены ее были бы высокими и толстыми, и инкрустированы перламутром и слоновой костью. И возникло бы здание мечети с одним-единственным стремящимся ввысь минаретом на самой высокой точке Стамбула — на шестом из семи холмов столицы. Однако, для того, чтобы мечта молодой госпожи стала явью, были необходимы годы и хорошие ресурсы. Вообще, последнее время Михримах Султан начала проявлять активный интерес к строительству и реконструкции старых зданий. Ей был любопытен фонд ее матери, Хюррем Султан, и, расправившись со своими делами, османская принцесса стремилась помочь Роксолане с некоторыми вопросами ее фонда. Будучи представительницей Династии, которая сама распорядилась своей судьбой, выйдя замуж за того человека, к которому ей довелось испытать чувства, Михримах стремилась помочь другим женщинам, которые оказались в похожих ситуациях, но были вынуждены покориться воле своей семье из-за неимения средств. Султанша не раз обращалась к матери за помощью, чтобы обеспечить какую-нибудь несчастную приданым и поспособствовать ей выйти замуж. Глядя на Хасеки Хюррем, Луноликая пыталась донести до других людей, что женщина может вполне решать собственные судьбы, выбирая путь, по которому ей бы хотелось следовать на протяжении всей собственной жизни. Сама Михримах всячески старалась придерживаться примера собственной матери, ведь не зря с детских лет она присматривалась ко всем действиям Роксоланы, прислушивалась к каждому ее слову, чтобы стать в будущем ей если не хорошей заменой, то хотя бы верной последовательницей. Иногда, расчесывая свои длинные золотые локоны и внимательно глядя на свое отражение в роскошном зеркале, что послужило подарком Ибрагима Паши на ее свадьбу с Рустемом, оттоманская принцесса в мыслях сравнивала себя со знаменитой Лукрецией Борджиа — дочерью отнюдь не святого семейства. Она умерла незадолго до рождения Михримах, однако девушке почему-то казалось, что она чувствовала какую-то внутреннюю связь с этой вершительницей римской истории. Если бы была дочь дома Борджиа глупа и недальновидна, разве не оставил бы ей престол Папа Александр, покидая Рим? Это было неслыханно, однако он, равно как и Сулейман, разбивал вдребезги все существовавшие до этого каноны ради любимой дочери, и как Михримах, и так волнующая ее Лукреция, ни разу не заставили своих отцов разочароваться в них. Успев до появления на небе первых солнечных лучей, Михримах Султан разделила сухур вместе с Рустемом Пашой, и спустя несколько часов он уехал в Топкапы. Юная султанша вновь осталась одна, но последнее время она научилась мириться со своим одиночеством, окунаясь в огромное количество неразрешенных дел. Хотя иногда невыносимая волна тоски окатывала девушку с ног до головы, вращая ее в круговороте будничной скуки. И все же, госпожа была слишком юна для того, что на ее плечах оказался неподъемный груз пусть и минимального, но управления. Ей отчаянно хотелось, чтобы ее супруг, человек, за которого она была вынуждена бороться, проводил с ней чуть больше времени, однако умом принцесса понимала, что этому не бывать. В такие моменты Михримах хотелось повернуть время вспять и снова стать той свободной и полудикой девчонкой, которая сбегала на рассвете в сад, и, теряясь в тени его деревьев, замышляла со старшим братом очередную шалость. Но возвращение было невозможным, и из этого следовало, что ей оставалось лишь смириться с существующим порядком дел. Покончив с запланированным на день, Михримах Султан решила отправить во дворец Топкапы, чтобы навестить свою семью. Больше всего она нуждалась во встрече с матерью, потому как у Роксоланы с дочерью были доверительные дружественные отношения, и девушка была уверена, что только лишь Хасеки сможет помочь ей и поддержать ее. Хюррем Султан проводила время в своих покоях, полностью уйдя в дела своего фонда. Вокруг нее, на топчане, находилось большое количество открытых деревянных шкатулок, крышки которых были украшены растительными яркими рисунками. Она внимательно изучала нужные ей бумаги, а также что-то лихорадочно набрасывала на пожелтевшем листе бумаги — женщина самостоятельно пересчитывала цифры, которые были ей выдвинуты за ее решение возвести в собственном комплексе еще один общественный хамам. Нет, Роксолана не страдала излишним недоверием к людям, которые помогали ей в ее стремлениях, — все же, ей было легче перепроверить за ними все самой. Султанша порой так увлекалась своими повседневными заботами, что не сразу понимала, чего от нее хочет тот или иной человек, нарушивший ее покой самым бессовестным образом. Так было и сейчас: рыжеволосая госпожа осознала спустя несколько мгновений, что в ее покои вошла Михримах Султан. Отложив бумаги в сторону, султанша подняла голову и лучезарно улыбнулась дочери. Хюррем невольно залюбовалась ею, отметив, как прекрасна была ее юная принцесса в своем лавандовом платье простого, но изысканного покроя. — Валиде! — Воскликнула Михримах и быстрым шагом направилась к султанше, чтобы заключить ее в свои объятия, — я так скучала по вам! — Моя Луноликая, — крепче прижала к себе дочь Хюррем, слегка погладив ее по длинным распущенным золотым волосам, — мне тебя очень не хватает. Присаживайся и рассказывай мне скорее, как ты поживаешь. Выпорхнув из материнских объятий, девушка опустилась рядом с матерью на топчан. Ее взор упал на стоящий неподалеку маленький круглый столик, и она почувствовала, как будто желудок ее затянулся петлей. Выбросив из головы всякие мысли о еде, Михримах перевела взгляд на лежащие возле нее документы. Хасеки заметила, что глаза ее дочери вспыхнули искренним любопытством, и потому с улыбкой женщина произнесла: — Я собираюсь возвести еще один хамам в своем комплексе, и я рада, что тебя заинтересовало мое намерение. — Матушка, вы, — Луноликая споткнулась, стремясь подобрать нужное слово, — вы очень проницательны, и вы знаете, что я всегда приду к вам на помощь, если вам это понадобится, поскольку дела фонда касаются и меня тоже. — Я не хочу говорить с тобой о разных хлопотах, — огненная госпожа всплеснула руками, отложив бумаги и письма как можно дальше, — поведай мне лучше о своей жизни. Не утомительно ли, моя красавица, тебе быть хозяйкой собственного дворца? — О, Валиде, — Михримах немного помрачнела, опустив взор вниз, и Хюррем, приглядевшись к ее рукам, увидела, что принцесса нервно перебирала пальцами нежно-фиолетовый шелк юбки ее платья, — иногда мне бывает очень тоскливо, поскольку я остаюсь совершенно одна в окружении слуг, когда ранним утром Рустем Паша отправляется в Топкапы. Однако я стараюсь с головой уходить в работу, и тогда тяжелые мысли покидают меня сами собой. — Не знаю, дошла ли до тебя весть, — Хюррем Султан широко улыбнулась, — но Повелитель собирается огласить, в какой санджак отправиться наш Шехзаде Селим, и велел мне подготовить для него гарем. И, к слову, Нурбану-хатун своим светом затмит всех остальных девушек, которых даже соперницами нельзя будет назвать. Луноликой почудилось, точно перед глазами у нее все потемнело. Сколько усилий она приложила для того, чтобы ее компаньонка стала жемчужиной в гареме ее старшего брата Мехмеда, сколько всего ей пришлось сделать, что сблизить двух этих людей. Но, пытаясь себя не выдать, Михримах спокойно произнесла, обратившись к матери: — А как же наш Мехмед? И Нурбану? Ведь она такими влюбленными глазами смотрела на нашего старшего Шехзаде! — Мехмед самодостаточен, моя красавица, — мягко объяснила Роксолана девушке свое решение, сложив на коленях руки в замок, — я знаю, что со своим характером он никогда не попадет в руки моим неприятелям. А вот Селим иногда меня беспокоит: часто он бывает таким податливым, точно глина — берись и лепи из него, что душе твоей угодно. Такая девушка, как Нурбану, сможет поставить его на путь истинный и не позволить нашим недругам настраивать моего сына против нас. Однако слов Хасеки Султан Михримах не слышала. Они точно превратились в неприятный звон, режущий по ее слуху. Луноликая схватилась за виски, резко побледнев, и Хюррем, увидев состояние дочери, резко переменилась в лице и схватила ее за локоть. — Что с тобой, доченька? — Взволнованно прошептала одними губами Роксолана, схватив свои бумаги и начав махать ими перед лицом Луноликой, словно опахалом. — Валиде, это все слабость: в последние дни я часто ощущаю, будто бы мои ноги меня не слушают. Не волнуйтесь, прошу, — еще пара мгновений, и все пройдет. — Лекаря, немедленно! — Едва ли не прорычала славянка на испуганную служанку и постаралась помочь османской принцессе прилечь на топчане. Старая коренастая женщина, которая прослужила лекарем в серале Топкапы более тридцати лет, примчалась в покои своей госпожи так быстро, насколько ей позволил сделать это возраст. Все время, которое она проводила в хлопотах над Михримах Султан, пытаясь принудить норовящую подняться с топчана девушку лежать смирно, Хюррем, закусив губу, нервно измеряла шагами собственные покои. Однако вскоре, покончив со своей работой, женщина сложила в небольшой саквояж все свои принадлежности, и, отряхнув платье, обернулась к Хасеки. — Не томи, хатун, — нахмурив брови, произнесла Роксолана, — что с моей прекрасной дочерью? — Султанша беременна, госпожа моя, — улыбаясь, произнесла лекарка, — Аллах благословил нас! — Хвала Всевышнему! — Вырвалось из уст славянки. — Пусть слуги раздадут золото в гареме! Не скупитесь ни на деньги, ни на угощения. Михримах также не смогла сдержать улыбку, каким-то инстинктивно защитным жестом, обняв свой живот. Хюррем Султан опустилась на топчан и заключила в свои объятия дочь, прижав ее к себе. Золотоволосая принцесса, рассмеявшись, положила голову на материнское плечо и задорно промолвила: — С сегодняшнего дня, моя Валиде, пост для меня отменяется. Роксолана не смогла не рассмеяться, крепче прижав к себе дочь. Она была счастлива, что Династия Османов продолжает свой род, пуская свои ветви от ее членов, и вскоре султанский сераль будет полниться детскими голосами. И, кажется, весть о беременности Михримах Султан, которая вскоре облетит каждый уголок Топкапы, была единственной доброй из всех тех, которые за последнее время получила рыжеволосая Хасеки.

***

Шехзаде Мехмед воистину испытал настоящее счастье, проводя дни в благословенном Аллахом санджаке, известном как Маниса. Сия провинция была и правда словно кусочек рая на земле, иначе как можно было объяснить необыкновенную красоту этих зеленых садов, пропитанных сладкими ароматами удивительных цветов, этого будто бы сказочного белокаменного дворца и этих, точно нарисованных рукой какого-то талантливого художника, птиц, что важно разгуливали вдоль зеленых лужаек, демонстрируя роскошь своих разноцветных переливающихся перьев? Молодой санджакбей настолько освоился в Сарухане за месяцы, проведенные здесь, что, смеясь, называл себя местным жителем от рождения. Он и правда привязался к главной провинции, которой на протяжении стольких лет правили потенциальные Султаны, и юноше хотелось как можно лучше обеспечить землю, данную ему в управление, не для того, чтобы доказать, какой из него выйдет хороший правитель. Мехмед искренне волновался за Манису, доверенную ему, поскольку у него, как у всякого османа, было обострено чувство патриотизма, и он мечтал облагородить этот удивительно чудесный уголок его обширной родной земли, поскольку именно здесь проходил наиболее важный период его жизни. Наследник взял у своих родителей множество хороших качеств. Как и отец, он обладал справедливостью, которая была так ему необходима, распоряжаясь делами санджака. Юноша был довольно проницательным для своих лет, и людей, которые его окружали, он хорошо видел насквозь. Мехмеду было известно, что не все те чиновники, которые клянутся верно служить государству Османов, на самом деле стремятся к этому. Проживая в Топкапы всю свою жизнь, он не единожды становился свидетелем того, какие политические интриги плетутся между группами Пашей за влияние на Султана. Ухмылка не стиралась с его лица, когда он слышал речи своих подданных Пашей, которые были уверены в том, что смогут управлять молодым санджакбеем. Шехзаде же, в свою очередь, все слушал и запоминал, стараясь показаться до простоты наивным, чтобы в дальнейшем, когда кто-то из чиновников попытается оказывать давление на него в принятии решений, он мог бы отразить это. Мать же наградила Мехмеда самостоятельностью и независимостью: он всегда стремился лично принимать решения, не вынося, если кто-то вмешивался в этот процесс. А потому, и женщину он выбрал под стать своему волевому нраву. Айя-хатун никогда не была заинтересована в управленческих делах Шехзаде, поскольку в силу своего характера ее не привлекало даже желание разобраться в них, чтобы понимать их в дальнейшем. Да и оттоманский принц не выказывал энтузиазма посвящать свою фаворитку в заботы провинции, предпочитая решать их самому. Наложница была усладой души его, только находясь рядом с ней, наследник чувствовал себя действительно счастливым. Абхазка была нежна и покладиста, внимательна к его проблемам и просто заботлива. Несмотря на свою теплую привязанность к этой девушке, которая нынче вынашивала его первенца, Мехмед все равно принимал на хальвете и других невольниц тоже. Пусть его гарем был довольно скромным, в особенности, в сравнении с гаремом его отца, который хотя и истощался с годами, наследник все равно считал, что имеет право содержать столько женщин, сколько сможет. Да и его Айя не слишком противилась появлению соперниц, которые практически каждую ночь входили в покои Мехмеда, ведь она имела статус главной фаворитки и матери первенца. Хотя, конечно, порой ночами, узнав от верной ей служанки, что в спальню Шехзаде вошла очередная девушка, абхазка, обхватывая обеими руками живот, нырнув под одеяло, укутывалась сильнее в теплое стеганое полотно, глотая слезы — но слезы не обиды или разочарования, а слезы страха. Было глупо надеяться на надежность своего положения — гарем — это гарем, и здесь происходят разные, не слишком приятные вещи. Хатун очень любила общество, тянулась к нему, и неподдельный у нее интерес вызывали другие люди, которые смогли так или иначе отличиться. Однажды, проводя вечер в покоях Шехзаде лежа на подушках, Айя сама попросила Мехмеда рассказать ей немного о его семье. С искренним восхищением, зажав рот ладонью, она слушала чудесную историю жизни Хюррем Султан, перед которой она испытывала благоговейный трепет. И теми ночами, что были наполнены страхом, девушка вызывала в памяти отрывки отдельных фраз, произнесенных когда-то молодым сандажкбеем. Она вспоминала рассказ о Махидевран Султан, редкой красавице, что прежде была так любима Султаном Сулейманом и приходилась матерью его старшему сыну Мустафе. Однако вскоре во дворце появилась Роксолана, которая вдребезги разбила жизнь черкешенки, заняла ее место, и волей судьбы ее дети обошли Шехзаде Мустафу. Айя боялась, что когда-нибудь, под покровом ночи, озаряемой лишь бледно-серебристым полумесяцем, в покои Шехзаде Мехмеда войдет именно такая женщина, как Хасеки Хюррем, и распорядится судьбой мягкой Айи. Конечно, она понимала, что интриговать против кого-то она будет не в силах, а посему, покорившись провидению, отойдет на задний план, посвятив всю себя воспитанию своего ребенка, который в любом случае будет иметь преимущество над другими детьми принца — когда-нибудь они ведь появятся. Эти мысли не покидали абхазку даже сейчас, когда она расположилась на подушках в тени развесистого дерева. На коленях у нее лежало недоделанное рукоделие: шелковый платок кремового цвета, который девушка вышивала золотыми нитями. Она чувствовала какое-то странное беспокойство, будто бы ощущая, что должно было что-то случиться. Айя точно была уверена: это что-то произойдет именно с Шехзаде Мехмедом, и, не зная, как ему сказать об этом, боясь быть непринятой всерьез, она подвергла себя какому-то странному душевному волнению. Чувствуя, как к горлу подходит ужасный ком, и рот наполняется каким-то тошнотворным железным привкусом, фаворитка потянулась за стаканом воды, что стоял подле нее на сверкающем подносе — благо, она могла пить и принимать пищу в любое время суток, поскольку, будучи беременной, не придерживалась поста. Скверное самочувствие понемногу отступило, и Айя смогла глубоко вдохнуть воздух, чувствуя, как кислород наполнил легкие. Девушка расслабилась и немного откинула голову назад, встряхнув черными густыми волосами. Черные мысли, пропитанные тоской, постепенно испарялись из ее головы, будто бы утренний туман, дымка которого окутывала землю. Хатун посчитала, что ей следовало бы отдаваться приятным рассуждениям, которые касались ее будущей жизни, что резко изменится через некоторое время. Абхазка улыбнулась собственным думам, и ее ярко накрашенные пухлые губы растянулись в широкой улыбке. Айя вновь взялась за вышивание, стараясь сосредоточиться на рукоделии, но выходило у нее это не долго. Уколов палец, она сморщила нос, отложив в сторону работу, и вновь потянулась за серебрёным стаканом, наполненным чистой водой. Немного отпив, девушка увидела, как к ней приближалась ее совсем юная служанка Мелек, рядом с которой неспешным шагом двигалась какая-то незнакомая фаворитке принца до этого момента женщина. Приглядевшись к гостье, Айя-хатун вздрогнула, пролив воду себе на платье, поскольку гостья немного испугала ее своим видом. То была высокая, излишне худая женщина, неопределенных лет, облаченная в простое черное платье из грубой материи. Ее голова была покрыта черным тонким платком, а волосы, выбившиеся из пучка на затылке, были устланы сединой, точно трава инеем перед зимними первыми заморозками. Абхазке на миг показалось, что пришедшая к ней особа была некогда красива, и сквозь болезненного цвета кожу, застеленную вуалью из морщин, и земляного цвета круги под глазами, проглядывали действительно привлекательные черты лица. — Госпожа моя, — начала Мелек, с недоверием взглянув на женщину, — я видела эту женщину несколько раз, просящей милостыню у мечети, однако каково же было мое удивление, когда я узнала, что прислуга, работающая на дворцовой кухне, знает ее и порой помогает ей. Заметя, что хатун едва держится на ногах, Айя жестом предложила ей присесть рядом с ней, чему та была несказанно благодарна. Сложив на коленях в замок руки, девушка внимательно вгляделась в глаза пришедшей к ней женщины, и произнесла: — Скажи, откуда ты, хатун, и зачем ты пришла к стенам дворца? Если бы не Мелек, стража вряд ли отнеслась бы к тебе с добром. — Верно говорите, госпожа, — кивнула гостья, — я приехала сюда из Бурсы, поскольку Маниса слишком для меня много значит. У вас на кухне работают удивительно добросердечные люди, которые не отказали больной женщине. Я бы хотела еще хоть один раз взглянуть на белые стены этого как будто бы нарисованного дворца. И, благодаря вам, я исполнила свою самую заветную мечту, — потрескавшиеся, коричневатые ее губы растянулись в улыбке. — Я счастлива, если вам довелось испытать неподдельную радость в этот священный месяц, — девушка была искренне довольна за эту несчастную, к которой ей почему-то хотелось отнестись с поистине домашней теплотой. — Пусть Всевышний благословит вас и вашего ребенка, — произнесла женщина, облаченная в траурный наряд, и добавила: — Шехзаде Мехмед, говорят, весьма достойный престола наследник, и если это так, то пусть жизнь его будет длинной и благой. Айе показалось, будто бы карие глаза незнакомки наполнились слезами, однако, опустив вниз взор, она избавилась от солоноватой жидкости и вновь подняла голову, глядя на свою собеседницу. Но абхазка пожелала не замечать этого: потянувшись за вышитым кошельком, наполненным монетами, она протянула его вскоре этой хатун, промолвив: — Возьми эти деньги, надеюсь, что они сослужат тебе верную службу, — фаворитка принца широко улыбалась, положив на живот одну руку. — Я помолюсь за вас, юная госпожа, — благодарно произнесла гостья, — у вас доброе сердце, и это не осталось незамеченным мною. Надеюсь, что и спустя годы вы будете так же невинны, как и сейчас, когда вы, такая молодая и необычайно красивая, сидите передо мной. Дай Аллах, вы когда-нибудь вспомните обо мне, обездоленной Бахарай, которой на мгновение вы подарили счастье. Айя-хатун лучезарно улыбалась уже уходящей своей гостье, одной рукой упираясь на подушки, что лежали позади нее. Она ощущала себя невозможно радостной, поскольку истинное удовольствие ей доставляла одна лишь мысль, что кто-то, благодаря ей, стал хоть немного, но счастливее. Однако не так проста была нищая Бахарай, которой она помогла так необходимыми ей деньгами. Естественно, что ни сама Айя, ни девочка по имени Мелек, что верой и правдой служила своей молодой госпоже, и предполагать не могли, что только что перед ними сидела сама Махидевран Султан, несколько лет назад буквально изгнанная из сераля Топкапы. Растратившая свою былую красоту, ставшая неузнаваемой, несчастная была лишена собственно накопленных когда-то денег, а также всяческих выплат, и, похоронив единственного сына, была вынуждена лишь лелеять мечту увековечить его память, построив его тюрбе в Бурсе. Опальная султанша отпустила слуг, скрепя сердце, поскольку они были ей очень дороги, и она знала их вот уже много лет. Но лишь одна совсем юная девушка, дочь бывшей ее служанки, осталась рядом со своей госпожой на таком же, как и она, бедственном положении. Эту молодую и смелую особу Махидевран самостоятельно обучала на протяжении нескольких лет для того, чтобы пару месяцев назад продать ее в гарем Шехзаде Мехмеда. И она, эта белокурая миловидная нимфа, в случае провала была готова отдать жизнь за свою госпожу, которая готовила ее к этому поступку некоторое время. В одну из звездных теплых ночей девушка, скрывая в складках своих легких одежд, совершенно маленький флакончик с зеленовато-изумрудной ядовитой жидкостью, оставившей след на стеклянных стенках сосуда, должна была войти в покои османского наследника, чтобы скрасить его времяпрепровождение своим приятным обществом. Но покладистая Айя-хатун, глядя вслед удаляющейся от нее женщине, так и не могла объяснить самой себе, отчего же ее сердце, изнывая, весьма горестно переполнялось скорбной песней, точно птица, попавшая в силки, и понимающая, что это — ее последняя песня, а посему она так волнительна и так прекрасна. И, спустя несколько лет, точно такой же песней вновь распоется горячее сердце абхазки, однако на этот раз предчувствуя скорый конец своей хозяйки.

***

Все те несколько дней и ночей, которые Сулейман провел, избегая не только Роксолану, но и других своих приближенных тоже, он не мог отделаться от мыслей, что терзали его с самого того момента, когда он принял решение казнить зазнавшегося зятя. Мужчина осунулся, и крепкое его, подтянутое за годы военных тренировок, тело, похудело так, что сквозь смугловатую кожу едва-едва проглядывали ребра. Он будто бы чувствовал, как жизненные силы покидают его, хотя судьбой предначертано ему было долгое и справедливое правление. Фетва, согласно которой Султан имел право лишить своего Визиря жизни, когда тот отправился бы в царство сновидений, выданная Эбусууд-эфенди, спустя несколько дней после его визита, лежала на столе, слегка шелестя из-за дуновений ветра, отдельно от всех остальных документов. Повелитель метался из стороны в сторону, точно загнанный на охоте зверь, и отчаянно боролся с муками собственной совести. Сейчас, вспоминая о преступлениях Ибрагима, он корил себя за то, что так слепо доверил не только себя, но и государство этому человеку, который и самого Шайтана был готов провести в два счета. Падишах взревел, будто раненый, и, обхватив голову руками, опустился на колени. Он вспоминал, как его проницательная мать, покойная Валиде Хафса Султан, с презрением глядела на излишне смелого греческого раба, поскольку сразу поняла его суть. Сулейман был зол на себя, он сжигал самого себя в огне собственной ненависти, и, раскаиваясь, просил прощения у Валиде, отошедшей в мир иной. Будучи человеком мудрым, где-то в глубине души он считал, что все, абсолютно все на земле люди, — и не важно, простые рыбаки они или правители, — в юности уверены, что они постигли жизнь и знают ее лучше, чем представители старшего поколения. Таким в молодости был и Падишах, который отрицал слова матери о небезгрешности его любимца Паргалы. Как человек умный, он винил лишь одного себя, потому что именно он дал Визирю возможность поднять себя так высоко и полагать, что на его силу ни в каком уголке земного шара не найдется силы еще большей. Паргалы Ибрагим Паша зазнался, вознесся на вершину собственного тщеславия, и Сулейман считал, что именно он был ответственен за это. Жадный до власти и до золота, Ибрагим не то, что бы считал себя Султаном, он и был Султаном, который подчинил себе практически полностью волю Османской Империи, и был не единожды проклят народом, над которым с садистской жестокостью издевался, стремясь собрать с него как можно больше золотых. Сулейман не мог ни на чем сконцентрироваться, кроме как на преступлениях Визир-и-Азама. Чтобы немного занять себя, мужчина высыпал на кремовую скатерть стола из шкатулки мелкие самоцветы, которые после начал складывать в шкатулку вновь, рассортировав их по цветам. Но, даже будучи увлеченным, Султан, как будто молитву, повторял про себя все подтвержденные доказательствами обвинения, выдвинутые против Ибрагима. Он завел любовницу, что приходилась дочерью его старой хозяйке, тем самым изменив Хатидже Султан. Без разрешения на то Повелителя, он вел переговоры с иноземными послами, осуществляя при этом политику, которая больше была направлена не на прославление Османской Империи, а на помощь неверным. Визирь очернил невинного Искандера-челеби, добившись его казни без суда и без расследования тех преступлений, в которых он обвинялся. Всячески Паша поддерживал своего приспешника Грити, который тоже издевался над бедным людом, как умел. Из-за жадности и гордыни Паргалы пострадали тысячи воинов, предательски убитые армией Шаха Тахмаспа в персидском походе. И, должно быть, самое ужасное, Ибрагим показал всем, что не имеет права называть себя мусульманином, поскольку таковым он не являлся. Иначе как можно было объяснить его презрение, проявляемое по отношению к Священному Корану? Этого всего было достаточно, чтобы расправиться наконец-то с Визир-и-Азамом, потерявшему всякое понятие о человеческой чести и совести. Паргалы Ибрагим Паша крайне обрадовался, когда узнал, что Султан Сулейман ожидает его у себя в покоях, чтобы разделить с ним ифтар. Он подумал, что эта встреча будет ему как раз на руку, так как она может поспособствовать тому, чтобы растопить лед, сковавший прежде теплые отношения Падишаха и его соратника. Встретившись, они обнялись, как старые приятели, и Ибрагим улыбнулся, подумав, что сегодняшней ночью он вновь выйдет победителем. Трудности были ему не страшны, ведь он был уверен, что капризная и непостоянная Фортуна любит своего раба, потому и не лишает его своей красивой улыбки. Но Повелитель был совершенно противоположного мнения. Он, глядя на своего Визир-и-Азама, пытался вообразить себе картину того, как прервется жизнь этого полного энергии и жизненной силы человека. Ибрагим и Сулейман устроились на подушках по противоположным сторонам стола. Видя задумчивое выражение лица Султана, Паша немного встревожился, не зная, чем оно вызвано. Даже взор османского Повелителя был слегка затуманен, и на миг грек почувствовал немой гнев, который источался даже кожей Падишаха. Внезапно в голове Ибрагима всплыл его недавний разговор с Хюррем Султан, однако он попытался изгнать его из своих мыслей, сославшись на свою легкую нервозность. — Ты так давно не играл на скрипке, Ибрагим, — тихо произнес Сулейман, нарушив их молчание, — и я скучаю по твоей прекрасной игре. — Хатидже Султан тоже любила музыку моей скрипки, — ответил Падишаху Ибрагим, отпив немного вина из кубка под строгий взгляд Повелителя, и немного откинулся на подушки, — но игра мне наскучила. Есть в мире и более интересные занятия, которые могут послужить заменой этому. — Например? — Лаконично изрек Султан, приподняв вопросительно бровь. — К примеру, женщины, — пояснил Паргалы, сделав жест рукой, пальцы которой были унизаны многочисленными перстнями. — Эти гурии терзают наш разум, Повелитель, разве не так? Но, разумеется, душой и телом я предан нашей Хатидже Султан. Однако, — Ибрагим вновь припал губами к позолоченному кубку, — вы должны быть благодарны мне за то, что с моей легкой руки в ваш гарем вошла рабыня с хорошим потенциалом, ведь не зря теперь она ходит султаншей. Очевидно, Визир-и-Азам перебрал вина, придя в покои Сулеймана уже одурманенным хмельным напитком. Чувствуя себя безнаказанно и вседозволенно, он позволял себе говорить о таких вещах, которые слишком сильно задевали Повелителя. Султан то бледнел, то багровел от ярости, понимая, что теперь он искренне ненавидел этого человека, которого когда-то считал своим братом. Он с силой сжимал кулаки, впиваясь ногтями в огрубевшую кожу ладоней, из-подо лба глядя на Пашу. А Ибрагим, лишенный чувства меры, продолжал свою фривольную беседу: — Никому не понять мои взаимоотношения с Хатидже Султан, ибо умы тех, кто в них стремится поместить свои носы, слишком ограничены. Она любит меня безумной любовью, словно я не правая рука Повелителя, а тень Аллаха на земле. Конечно, моя супруга имеет высокое происхождение, однако у нее нет надо мною власти. А вот некогда никчемная рабыня из Рутении, — Паргалы презрительно сморщил нос, — держится за вас обеими руками, и влияет она на вас так, что, кажется, не вы управляете государством, а она. А ведь вы обязаны мне тем, что рядом с вами находится такая женщина. Грити подарил ее мне, а я, вы не поверите мне, но я не смог совладать когда-то с нею для того, чтобы разделить с ней ложе, — грек всплеснул руками, — вот и отдал ее вам, мой Падишах. Вот уж не думал, что вы сможете найти на нее силу! Ибрагим Паша пьяно рассмеялся, и, казалось, его смех не мог, просто не мог принадлежать созданию из плоти и крови — его хохот был точно дьяволиным. Сулейман зажмурился, мечтая, чтобы все происходящее с ним было просто кошмаром. Мужчина был охвачен жарким огнем злости и ненависти — он был готов примириться со всем, но не с оскорблениями его сестры и любимой женщины. Не выдержав, Султан поднялся на ноги, и, спрятав лицо руками, произнес — Ни ты, ни кто-либо другой, не смеет говорить так о моей возлюбленной, о моей законной жене и матери моих наследников. Тебе, Паша, слишком многое сходило с рук, но на сей раз ты потерял голову из-за своей гордыни. Смотри, чтобы твоя голова и впрямь не покатилась с плеч, оставляя кровавую дорогу. — Она и правда околдовала тебя, эта ведьма, — прошептал, не веря ушам своим, Великий Визирь, — но любит ли она тебя хоть в половину твоей любви, а, осман? — Покончите с этим неверным! — Что было силы, в полную мощь своего голоса, прорычал Сулейман, у которого не оставалось больше сил, чтобы слушать речи Ибрагима. Еще одна дверь в покоях Повелителя отворилась, и в комнату, точно черные тени, начали вплывать немые палачи, окутанные мраком тайной казни, что свершится в эту священную ночь. Со всех сторон они медленно окружали Ибрагима, который вскочил на ноги и старался защититься, вымолив пощаду у Султана. — Пощади, мой Султан, — завопил он, отчего Сулейману стало еще более противно, нежели от слов, которыми разбрасывался грек несколько мгновений назад. — Ты не сможешь казнить меня! Ты клялся мне, на Священной книге клялся! — Но и ты клялся тоже, — холодно отчеканил Падишах, — как ты позабыл о своих словах, Ибрагим, так и я тоже. — И, обернувшись к самому рослому палачу, мужчина добавил: — Возьмите скорее этого нечестивца. — Не посмеете! — Вдруг не своим голосом взревел Ибрагим, помчавшись к выходу, — Никто не смеет казнить меня, Паргалы Ибрагима Пашу — ни вы, ни ваш недалекий Султан! Спустя мгновение Визирь раскаялся из-за сказанных прежде слов, ибо ятаган, которым так ловко орудовал один из его убийц, легко пронзил его плоть, приковав Ибрагима к стене. Его темно-бордовая кровь брызнула на стены покоев, мужчина застонал, осыпая из последних сил проклятиями Сулеймана. Наконец, палачи вплотную приблизились к греку, и, освободив его от гнета ятагана, накинули на его шею шелковый белый шнур. Султан, наблюдал за казнью своего бывшего соратника, скрестив на груди руки. Он видел, как тот судорожно пытался схватить ртом воздух или же сбросить с шеи веревку, что с каждым мгновением сильнее врезывалась в его кожу, сдавливая горло, но все это было лишь напрасными действиям. Вскоре с Пашой было покончено, и немые палачи, лица которых скрывали черные маски, оставили его бездыханное, отяжелевшее тело на ковре, и покинули покои. Султан бросил холодный взор на мертвеца, лежащего в его покоях, и приказал убрать его, после чего схоронить тело бывшего Визир-и-Азама на территории дервишского монастыря в Галате. Также он распорядился, чтобы на могиле Паргалы Ибрагима не устанавливали ни памятника, ни обыкновенного камня, который мог бы обозначать место захоронения грека. Сулейман, не дожидаясь утра, поспешил в покои своей законной жены, ибо он считал, что Роксолана должна была узнать эту весть раньше, чем ее узнают все остальные. Хюррем Султан спала так крепко и сладко, что Падишаху было искренне жаль ее будить. Однако она мгновенно ответила на его прикосновение, резко сев на кровати и убрав мешающие ей рыжие локоны. Луна бледно освещала спальню, но Хасеки заметила, что ее супруг был мертвенно бледен, но, несмотря на это, он сохранял какой-то безмятежный покой. — Ибрагим Паша казнен, — тихо сказал Султан, взяв руки женщины в свои. — Как? — Вскричала Хасеки Хюррем, и глаза ее округлились от ужаса, смешанного с удивлением. — Я приказал казнить его, моя красавица. Перед смертью он посмел нанести мне ужасное оскорбление, но теперь все уже в прошлом. И отчего-то сердце Роксоланы радостно запело, заливаясь, словно птица, выпущенная на волю. Она ждала этого момента почти восемнадцать лет, сама не понимая, за что так невзлюбила грека, который помог ей возвыситься, пусть и странно, и своеобразно. Он был достойным соперником, умным врагом, и славянка даже не осознавала, кого она начала ревновать к кому первого: Сулеймана к Ибрагиму, или же наоборот. Но сейчас с ним было покончено, а это значит, что злой рок, мечом висевший над головой султанши и ее детей, исчез, растворился, как утренняя дымка, растаял, как снег, оставшийся после зимы. И Роксолане действительно стало легче, она готова была кричать об этом так, чтобы весь мир слышал ее ликование. Султан Сулейман заключил в объятия свою Хюррем, прижавшись к ней всем телом, несколько раз нежно погладив ее по медным локонам. Сама женщина была так ласкова со своим супругом, точно кошка с любимым хозяином, ведь каждая клеточка ее тела была пропитана радостью от того, что пал самый главный враг Роксоланы. Падишах же, в свою очередь, совершенно не жалел о содеянном, а рядом со своей возлюбленной кадиной он и вовсе позабыл о своих сомнениях, которые еще несколько минут назад терзали его разум. И лишь бледная луна, освещающая эту еще сырую ночь середины марта, была единственной свидетельницей безмолвного взаимопонимания, царившего между двумя этими властителями.

ЭПИЛОГ

О позорной тайной казни Паргалы Ибрагима Паши говорил каждый уважающий себя человек в Османской Империи. Все те, кто находился под покровительством бывшего Визиря, — а в основном это были предатели-гяуры, — скорбели не по самому нему, как по человеку, а потому, кто мог наделить их властью. После смерти грека верные Династии люди обнаружили спрятанное им собственное имущество, которое, по большей степени, было краденным. Тысячи роскошных кафтанов и головных уборов, кольчуги, инкрустированные драгоценными камнями сабли, ножи и ятаганы, золотая и серебряная посуда, шедевры известных европейских мастеров, сундуки, доверху наполненные золотом, камнями и слитками — все это было арестовано и конфисковано в собственность государства. Когда обыкновенный, грубо обработанный гроб с телом задушенного Ибрагима доставили к его дворцу на Ипподроме, с Хатидже Султан приключилась самая настоящая истерика. Она просила подняться своего супруга, рвала на себе волосы и одежду, плакала, осыпала проклятиями своего брата-Повелителя. Однако когда слугам удалось привести свою госпожу в более-менее спокойное состояние, сам Сулейман, посетив дворец своей сестры, рассказал ей обо всех злодеяниях покойного Визиря. И тогда султаншей овладела неистовая ярость, она принялась крушить все хрупкие предметы, стоявшие в ее покоях. А после, немного придя в себя, женщина холодно приказала своим слугам избавиться от белых каменных идолов, что были установлены по приказу Ибрагима в его саду. Недолго длилось и вдовство Хатидже Султан: вскоре Падишах выдал свою любимую сестру замуж за Ахмеда Пашу — человека, который с самой лучшей своей стороны продемонстрировал себя в персидском походе, как иронично бы это ни звучало. Новый супруг султанской сестры тотчас окружил ее заботой и вниманием, и постепенно боль Хатидже от потери мужа, в которого она была влюблена такой фанатичной любовью, померкла, как и всякие воспоминания о нем. Мухсине-хатун тоже горевала не долго. Видная, молодая красавица, будучи беременной, вскоре спешно тоже обзавелась мужем не без причастности к этому Хюррем Султан. После смерти Паргалы Ибрагима Паши Роксолана поняла, как опасно подпускать кого-нибудь хоть на шаг ближе к султанской семье, ибо прикоснувшись к величию, гордец начинает слепнуть. И тогда пустующий пост Великого Визиря достался албанцу Айясу Мехмеду Паше, человеку умному, способному, справедливому, но несколько неблагоразумному. Хюррем Султан вспоминала об этих событиях, стоя на террасе и опершись руками о длинные широкие перила. Она подставляла свое лицо ласковому ветру, который приятно касался ее кожи и играл огненными локонами. Она чувствовала себя свободной, впервые по-настоящему свободной женщиной: ей не было так приятно и легко на душе еще с тех пор, когда Султан Сулейман издал фирман, согласно которому славянка признавалась отныне вольной. В памяти Хасеки все еще была свежа беседа с ее зятем, Рустемом Пашой, который был также рад уничтожению Ибрагима и его сети, которая своей паутиной едва не оплела полностью всю государственную систему, что до этого момента на протяжении нескольких сотен лет существовала в Блистательной Порте. Она ясно дала понять хорвату, что отвергает свои давнишние планы, что касались будущего Империи, поскольку была опьянена сладкими речами одного змея, чья голова была раздавлена Сулейманом прошлой ночью, и приказала Рустему возвращаться в его дворец и не покидать ни на мгновение Михримах Султан, ожидающую появления на свет их первенца. Сейчас, стоя на балконе своих покоев, Роксолана вглядывалась в бескрайние просторы Босфора, воды которого были окрашены в голубой цвет из-за отражающейся в них небесной лазури, в крыши домов простых людей, что воздавали молитвы Аллаху за то, что послал им в новый день немного хлеба, и в высокие минареты мечетей, украшенные полумесяцем — символом ислама, — и понимала, что вся эта земля – ее Родина, ее дом и ее сердце. Вся ответственность за судьбу Оттоманской Империи лежала на ее плечах, и сейчас это государство переживало свой наибольший расцвет. Хюррем была счастлива, что ей выпала честь не только родиться в это время, но и своими руками создавать его, наслаждаясь прекрасным результатом. И теперь, когда она вместе с Повелителем, в собственных руках держит вожжи управления Империей, она не позволит ни одной нечестивой руке прикоснуться с грязными намерениями к великой земле османского народа.

SON