Смеющаяся госпожа

Сюмбюль-ага уже и сам позабыл, когда он поступил во дворец на службу евнухом. Воспоминания о прошлом запорошились снегом прошедших лет, и ага, бывший по своей природе крайне разговорчивым и веселым человеком, старался не воспроизводить в своем сознании картины того, что, казалось бы, происходило не с ним. Главный евнух настолько не выносил чувства одиночества, что старался никогда не оставаться наедине с собой. Ему было проще перекинуться парой слов с Шекер-агой, который заведовал султанской кухней, стащить кусочек сладкой медовой пахлавы с тарелки, стоящей прямо перед поваром, шутливо повздорить с ним, а после сыграть партию в нарды, используя непременно не самые честные способы для выигрыша. Будучи начальником евнухов, Сюмбюль порой отчитывал тех, кто находился в его подчинении, и иной раз его нагоняй нес не только воспитательный, но и какой-то задорный характер, отчего уважение к аге лишь возрастало. При этом часто он любил обменяться последними новостями с калфами, с которыми он в выпавшую свободную минуту собирался в кухне с целью пропустить стакан свежего шербета, вызывая тем самым праведный гнев Шекер-аги. Должность Кизляр-аги настолько плотно приросла к нему, что Сюмбюль воспринимал ее как часть себя, как составляющую своего имени. Его семенящие мелкие шажки, по-актерски вычурные жесты, присущая ему манера растягивать гласные в словах и ругаться самыми отменными ругательствами — именно благодаря этому главный евнух был весьма колоритной, запоминающейся персоной, и если какая-либо гаремная девушка перед своими товарками начинала медленно, но при этом по-павлиньи важно расхаживать, нравоучительно грозить пальцем и закатывать глаза, то в таком случае показанная ею личность становилась мгновенно узнанной. Но все это было лишь маской, образом Кизляр-аги. В душе он был тонко чувствующим и сентиментальным человеком, которому довелось испытать довольно разрушающие изнутри события. Оставаясь в одиночестве, Сюмбюль оставлял в стороне личину грозного, но быстро отходчивого и смеющегося слуги самой Хасеки Султан, и становился вновь глубоко опечаленным человеком, который всю жизнь, находясь в серале Топкапы, старался не потерять себя в пучине гаремных интриг. Однако это было невозможным, ведь борьба между женщинами была не на жизнь, а на смерть, и до конца своих дней они соперничали друг с другом за оказываемое влияние, и Кизляр-ага рано или поздно вставал на сторону одной из борющихся кадин. Вот и Сюмбюль-ага на своем веку повидал многое, но главным он считал противостояние покойной Валиде Хафсы Султан и Хасеки Хюррем Султан. Евнух, прозванный «гиацинтом», изначально служил матери своего Повелителя, видя в этой крымской княжне справедливую хозяйку гарема, которая в силах способствовать его процветанию. Махидевран Султан была для аги всегда вне борьбы, как и предыдущие наложницы Султана, а вот Роксолану он заметил и оценил по достоинству сразу же. С позиции мудрости прожитых лет Кизляр рассмотрел в этой рыжеволосой славянской рабыне потенциал будущей замены Валиде, поспособствовал ее продвижению, а после того, как Хюррем встала на путь войны со своей свекровью, он перешел на ее сторону. С тех пор много воды утекло, но Сюмбюль ни разу не усомнился в правильности своего выбора. Он видел, что и Михримах Султан, и Нурбану-хатун имеют перед глазами прекрасный пример истинной управительницы, а это значит, что в любом случае гарем окажется в хороших руках после того, как Хасеки Хюррем — долгих ей лет жизни — отойдет от земных дел. По мере того, какой могущественной становилась огненная кадина Султана Сулеймана, Кизляр-ага также получал еще большее влияние, чем имел до этого. Людей, служивших ему, он имел отныне не только в Топкапы, но и в других частях столицы. Особенно местный рынок был любим Сюмбюлем. Он часто выбирался туда, чтобы, прогуливаясь меж торговыми лавками, переговорить с продавцами, обзавестись новыми знакомыми и собрать как можно больше свежих новостей, которыми он после щедро делился со своей госпожой. Однако пару дней назад главный евнух получил от Хасеки Султан поручение проследить за Ибрагимом Пашой и поведать ей после о каждом шаге Визиря. Ага сделал точно такой же наказ младшим евнухам, бывших в его подчинении, а также знакомым, которые трудились в своих лавках на рынке под палящим солнцем, или же наливали вино в чаши путникам, зашедших в тайное увеселительное заведение под мраком ночного покрывала. Сам Сюмбюль, будучи человеком уважаемым и авторитетным, никогда бы не стал заниматься таким делом, как слежка, ибо это было бы слишком опасно для него. Одним пасмурным утром, когда воды Босфора казались металлически серыми от отражавшихся в них туч и рваных дождевых облаков, сын торговца тканями, с которым начальник евнухов был знаком вот уже много лет, явился во дворец и попросил увидеть Сюмбюля, уверяя, что должен сказать ему непременно что-то очень важное. Вскоре юноша предстал перед слугой Роксоланы и, заговорщически понизив голос, поведал ему, что видел, как Визир-и-Азам, уверенный в том, что никто не наблюдает за ним, окольными путями прибыл в небольшой, но весьма изящный дом, в котором пробыл до самого утра. Сын лавочника ни на мгновение не сомкнул глаз, будучи убежденным, что отнюдь не государственные дела привели его в эту обитель. И на рассвете, когда небо беспроглядной безлунной ночи, полностью затканное черным сукном, стало светлеть, постепенно становясь сапфирово-синим, он встрепенулся, услышав, как в доме, находящимся в удобном расположении — его закрывали другие, более высокие и грубые здания — слегка скрипнула дверь. Тихо крадучись, точно кошка на мягких лапах, молодой человек немного приблизился и увидел выходящего из места своего пребывания Паргалы Ибрагима Пашу. Но грек был не один — его сопровождала миловидная стройная молодая женщина, светлые волосы которой трепал утренний прохладный ветер. Юноша присвистнул, приглядевшись к спутнице Визиря, подумав, что от такой бы хатун он и сам бы не отказался, однако спустя мгновение он выбросил лишние мысли из головы. Дождавшись, пока Паргалы Ибрагим покинет место своего ночлега, а светловолосая скроется в доме, который, очевидно, ей не принадлежал, он, что есть силы, помчался в Топкапы. Сюмбюль выслушал рассказ сына своего знакомого с неисчезающей с его лоснящегося, как у домашнего кота, лица, ухмылки. Узнавая все больше подробностей о странном поведении Великого Визиря, он качал головой из стороны в сторону, как китайская кукла, чью фарфоровую голову, крепленную к расписанному яркими красками телу шарниром, отпустили, предварительно раскачав, ага взмахивал руками и издавал фыркающие звуки. Порой он, скрестив руки на груди, принимался ходить взад-вперед, тем самым пугая молодого лавочника. Тот замолкал, думая, что с Кизляр-агой случилось что-то неладное, и, получая от евнуха Хюррем Султан нетерпеливый жест в свою сторону, он неуверенно продолжал свой рассказ. Наконец, когда юноша замолчал, Сюмбюль не сдержался, и его и без того небольшие глазки сузились, а губы растянулись в наихитрейшей улыбке. Он достал из кармана богато украшенного кофейно-коричневого кафтана кожаный мешочек с золотом и протянул его молодому человеку. Тот принял свое вознаграждение и покинул дворец, желая долгих лет начальнику евнухов и его рыжеволосой госпоже. Получив известия о том, где Паргалы провел минувшую ночь, усмехающийся ага тотчас же помчался к Хюррем Султан, понимая, как она разгневается, услышав о произошедшем. Внутренне он начинал готовиться к тому, что Роксолана обрушит свой праведный гнев на голову верного слуги, принесшего ей эту весть. Евнух мчался со скоростью ядра, выпущенного из пушки, и, оказавшись в покоях султанши, долгое время не мог восстановить дыхание. Хасеки была облачена в светло-голубое платье из гладкой шелковистой ткани. Цвет ее наряда невероятно подходил ее огненным волосам, благодаря чему они казались еще ярче. Поверх платья в цвет ясного утреннего неба на османской госпоже благодаря стараниям ее служанок был одет роскошный тонкий кафтан, замысловатые растительные узоры которого были вышиты золотыми нитями. Копна волос женщины, полыхающая расплавленной медью, была завита на щипцы крупными локонами и оставлена в распущенном виде, и лишь диадема, инкрустированная россыпью мелких сапфиров и жемчужин с неровными краями, венчала ее голову. Кадина и правда выглядела госпожой Оттоманской Порты, и Сюмбюль при взгляде на нее ощутил прилив восхищения, которое подпитывалось глубоким уважением. Когда двери в ее просторные покои распахнулись, Хюррем, отложив в стоящую рядом расписную лакированную шкатулку письмо, которое она читала до этого времени, подняла голову. Ощипанная бровь султанши вопросительно изогнулась — таким образом, женщина выразила немое любопытство. Евнух, восстанавливая дыхание, вошел в помещение и произнес: — Госпожа моя, — раздался нараспев голос аги с характерным растягиванием гласных, — надеюсь, что вы пребываете в добром здравии. Я выполнил ваше поручение, которое касалось Ибрагима Паши. Рыжеволосая женщина резко изменилась в лице. Ее тонко подведенные глаза сузились, а вздернутый нос презрительно сморщился. Кизляр-аге стало слишком очевидно действительное отношение Хюррем к Паргалы. И, понимая, что вести о Визире, пусть и не были самыми хорошими, не вызовут в Роксолане кипящую злобу, ага не смог сдержать широкую улыбку. Сюмбюль закивал головой, и, взметнув руку вверх, вкрадчиво проговорил: — Госпожа моя, по вашему приказу люди, которые находятся в моем подчинении, неотступно наблюдали за каждым шагом Ибрагима Паши. Мне донесли, что наш Паша, покинув поздно вечером свой дворец на Ипподроме, окольными путями отправился в один дом, в котором провел время до утра. А после, покидая его на рассвете, он стремительно скрылся в карете, и сопровождала его какая-то хатун. Рыжеволосая Хасеки нахмурилась. Механизмы ее мозга лихорадочно начали вращаться, и она стала перебирать в голове всевозможные варианты нахождения грека в этом арендованном им же доме. Судорожно вздохнув, женщина отвернулась от своего слуги, и ее расфокусированный взгляд начал прожигать стену, украшенную разноцветной мозаикой. Естественно, иных соображений насчет странного поведения Визиря у славянки не было, но ей не хотелось даже думать о том, что он посмел завести себе любовницу. Ярость одолела ею, и женщина фыркнула, предварительно выругавшись на своем родном языке. Сюмбюль-ага отпрянул в сторону, зажав рукой рот. Он с ужасом наблюдал за тем, как его величественная строгая госпожа перевоплощается в беспощадную вспыльчивую женщину. Приятное и спокойное ее лицо исказила маска злобы: лоб прорезали две острые морщины, брови сдвинулись ближе к переносице, нос немного сморщился, а губы презрительно сжались. Роксолана всегда посвящала много времени уходу за своими руками, и ее заточенные овальные ногти, имевшие слегка красноватый цвет благодаря покраске хной, всегда выглядели безукоризненно. Кизляр ужаснулся, когда она впилась пальцами в тонкую ткань своего прекрасного кафтана, и ее цепкие ногти, ломаясь, оторвали голубые бусины, которые имитировали сердцевины вышитых цветов. С гулким звоном бусины падали на пол и с эхом катились за топчан или терялись в ворсистом ковре. Точно поцелованные солнцем локоны пожаром полыхнули в воздухе, когда Хюррем Султан резко взмахнула головой. Она мгновенно поднялась со своей тахты и, закусив губу, стремительным шагом подошла к главному евнуху. Он боязливо взглянул на Хасеки, не зная, чего ожидать от нее. — Сюмбюль-ага, — в голосе женщины слышались высокие нотки, точно она была готова разразиться криком, — немедленно отвези меня к тому дому, который утром покидал Ибрагим Паша. Я должна своими глазами увидеть хотя бы малую часть того, о чем ты мне поведал. Не прошло и часа, как Хюррем Султан, сопровождаемая главным евнухом и сыном лавочника, которого доставили во дворец вновь, облокотившись на стенку кареты, отправилась к уже известному ей дому. Она нервно отстукивала какой-то несуществующий ритм по коленкам, обтянутым лазурью ее платья. Юный лавочник изредка бросал на славянку тайные взоры, испытывая благоговейный страх перед женщиной Повелителя. Он видел ее рыжие волосы, выбившиеся из-под платка в тон ее платью, и зеленоватые глаза, лихорадочно поблескивающие в прорезях яшмака, и почему-то он боялся, что султанша выплеснет на него весь свой гнев. Наконец, карета остановилась на достаточно большом расстоянии от нужного роксоланке дома. Она долгое время глядела в окно, придерживая бежевую штору. В ее голове тысяча мыслей роилась, словно рой пчел, отчего виски женщины вновь как будто загудели. Кусая губы, она всматривалась в пространство перед собой и ожидала увидеть то, чего боялась. Однако вскоре дверь дома распахнулась, и на пороге показалась невысокая молодая женщина. Белокурые ее локоны развевались за ее спиной — ветер весело играл ими, и она улыбалась, чувствуя на своей спине и шее их невесомые касания. Хатун прижалась плечом к дверному косяку, скрестив на груди руки. Она даже не подозревала, что ее внимательно рассматривала другая женщина, сидя в роскошном султанском экипаже. Хюррем, насколько ей это позволяло зрение, вглядывалась в лицо той, которую не считала своей соперницей, и принимала, что любовница Паргалы была весьма хороша собой. Женщине на миг показалось, точно бы камень упал на ее грудь и сдавил ее своим весом, не позволяя наполнить легкие свежим воздухом. Роксолана с силой одернула штору, чтобы больше не видеть того, что вызвало в ее душе такие неоднозначные ощущения. Сюмбюль-ага сочувственно взглянул на свою султаншу, но не стал мешать ей: за долгие восемнадцать лет он достаточно изучил ее, чтобы не вмешиваться в ее личные переживания. Огненная Хасеки приказала доставить ее вновь во дворец, и ее указание было подвергнуто мгновенному выполнению. Женщина не чувствовала ни ревности, ни всепоглощающей ненависти к Ибрагиму, нет: ведь их уже не связывало даже общее стремление обеспечить оттоманский престол ее старшему сыну Мехмеду. Хюррем отчего-то стало жаль несчастную Хатидже Султан, ведь всю свою сознательную жизнь она провела, занимая лишь второй план. Принцесса, в чьих жилах текла благородная османская кровь, была отторгаема своим мужем, которого страстно обожала. Ни Мухсине-хатун, ни Хатидже Султан не были Роксолане соперницами, однако она почему-то почувствовала горькую обиду за них обеих. Рыжей славянке было сложно объяснить то, что происходило в ее душе, но, несмотря на это, она поклялась себе нанести вероломному греку ответный удар.

***

Михримах Султан с каждым днем все больше и больше привязывалась к своему дворцу. Она с улыбкой вспоминала себя в день заключения ее никяха с Рустемом Пашой. Тогда она не представляла, как она будет жить вдали от Топкапы, распоряжаясь собственным домом, в котором будет полноправной хозяйкой. Девушка становилась все более смелой, и отныне она спокойно и хладнокровно раздавала своей прислуге приказы, зная, что они будут мгновенно исполнены. На плечи султанши также возлегла еще одна нелегкая задача: участь жены одной из важнейших фигур в государстве. Все-таки, Луноликая была свежа и молода, и ее душа требовала любви. Она старалась быть достойной супругой Рустему, обеспечивая ему всевозможные условия для отдыха после тяжелого дня, проведенного в Топкапы. Дамат видел заинтересованность своей юной жены в государственных делах, а потому, не сдерживая улыбку, посвящал ее в некоторые из них. Порой светловолосая сравнивала себя в мыслях с одной из своих тетушек — Хатидже Султан. Обе они имели равное положение, однако насколько разными были их судьбы! Михримах, имея перед глазами пример того, как поступать не стоит, стремилась не допустить тех ошибок, которые так часто допускались сестрой ее отца. Задумавшись о всех волнующих ее вопросах, золотоволосая госпожа не услышала, как отворилась дверь в ее покоях. В последнее время она вообще отличалась крайней рассеянностью. Девушка не знала, в чем причина ее не совсем стабильного душевного состояния, и винила во всем усталость, которая в прошедшие дни стала ее постоянной спутницей. Все-таки, управлять собственным дворцом было гораздо сложнее, нежели быть уверенной в том, что Хюррем Султан лично проконтролирует каждое исполнение слугами своих обязанностей. В покоях Михримах Султан раздались шаги, и она, наконец, повернула свою прекрасную светловолосую голову, чтобы узнать, кто нарушил ее покой. Девушка несколько удивилась, ведь вошедшим оказался ее муж, Рустем Паша, да и время было слишком ранним для его появления. Молодая госпожа поднялась с топчана, на котором обосновалась прежде, и быстро привела в порядок слегка измявшееся платье нежного персикового оттенка, прекрасно оттенявшего ее шелковистую кожу и длинные льняные локоны. На мгновение хорвату показалось, что перед ним возникла настоящая лесная нимфа, но никак не создание из плоти и крови. Мужчина улыбнулся одними лишь уголками губ и легко кивнул своей супруге. — Султанша, — произнес он почтительно, без присущего ему яда. Михримах насторожилась: излишне серьезное настроение Паши не сулило ничего им хорошего. — Надеюсь, я не слишком потревожил твой покой. — Рустем, — в голосе дочери Роксоланы появились нотки обеспокоенности, — прежде я никогда не видела тебя таким… — она осеклась, стараясь подобрать нужное слово. И, наконец, найдя его, добавила: — Таким встревоженным. Дамат Рустем Паша сделал несколько шагов и, дойдя до горы подушек из синего бархата, которые были взвалены у еще не накрытого стола, устало опустился на них. Он потер переносицу, шумно вздохнув, и устремил свой взор на стоящую напротив него Михримах. Обычно бойкая и острая на язык девушка поняла, что сейчас не время применять свои колкости и показывать свой характер. Ее глаза встретились с глазами ее мужа, и султанша заприметила в этих зеленовато-карих волчих глазах невозможную тоску, смешанную с какой-то неприязнью. Госпожа отослала всех служанок, предварительно дав им наказ накрыть стол, и расположилась на подушках рядом с супругом. Михримах накрыла руку Рустема своей крохотной белой ручкой и, доверительно заглянув в его глаза, произнесла: — Рустем, я вижу, что с тобой что-то произошло. Мне ты можешь доверить все, что тебя беспокоит, — голос девушки с золотистыми локонами был необычайно нежен, и мужчина понял, что такой по-настоящему маленькой женщиной он еще не видел свою супругу. — Повелитель, моя султанша, — начал Паша, сжав девичью руку в своей, — поручил мне важное дело: я должен был наблюдать за каждым шагом Ибрагима Паши. Клянусь, моя чудесная, наш Визир-и-Азам не человек, а Шайтан в своем истинном обличии! Мне довелось узнать о слишком многих преступлениях, которые совершил Паша. Великий Визирь, находясь на землях Сефевидов, назначал огромные налоги, которые после отправлялись в его личную казну — да и запустить руку в казну нашего великого государства он также не гнушался. Паша принимал в своем дворце на Ипподроме представителей иностранных государств и обещал оказать нужные им услуги, но лишь при условии, что те отблагодарят его ценнейшими подарками. Ладно, если бы Паргалы Ибрагим совершал свои грязные дела лишь в отношении Оттоманской Порты — он также имел наглость изменить нашей Хатидже Султан — Визир-и-Азам завел любовницу и поселил ее в арендованный им дом. Михримах Султан в ужасе прижала ладонь к губам, чтобы не вскрикнуть от накативших на нее смешанных чувств. Ей захотелось тотчас же уничтожить возгордившегося Паргалы: девушка прекрасно помнила, какую войну вела с ним ее мать. Но с другой стороны ей стало жаль свою тетушку, ведь Хатидже Султан не пережила бы, если бы с ее мужем что-нибудь случилось. Роксолана воспитала в Луноликой чувство ответственности за Османскую Империю — державу, чьей дочерью она была. И султанша не могла позволить, чтобы греческий раб, пусть и достигший небывалых высот, посмел нарушать сложившиеся устои. Девушка сжала маленький кулачок так, что полукруглые заточенные ногти врезались в тонкую кожу ее ладони. Она закусила искривившуюся от гнева нижнюю губу и подняла на супруга свои светлые глаза, полные немой ненависти. — Мой отец-Повелитель и моя Валиде уже знают об этом? — Срывающимся голосом спросила Рустема молодая госпожа. — Пока нет, прекрасная, однако скоро я принесу все доказательства вины Ибрагима Паши Падишаху, и именно он решит судьбу этого бессовестного. — Вместе мы уничтожим этого человека, — уверенно произнесла Михримах и обхватила ладонь Дамата обеими, точно кукольными, руками, — а потом, когда он лишится поста Визир-и-Азама, я сделаю все, чтобы ты занял его место — моя Валиде поспособствует этому. Рустем восхищенно взглянул на девушку, и на его губах появилась хищная улыбка. Его глаза наполнились невероятной любовью и нежностью, и это не осталось незамеченным золотоволосой султаншей. Она придвинулась ближе к мужу и, невесомо коснувшись пальцами его смуглого лица, прижалась губами к губам мужчины. Хорват сильнее обхватил ее стан, углубляя поцелуй. Его умелые руки с легкостью избавляли ее от многочисленных пуговиц в тон платью. Девушка не сопротивлялась, чувствуя на своей коже его жаркое, прерывистое дыхание. Михримах медленным движением отбросила назад длинные льняные локоны, позволяя супругу спуститься губами немного ниже — к шее. Выглянув из-под плеча Рустема, она увидела, как служанки с серебряными разносами в руках вошли в ее покои. Султанша сделала им нервный торопливый жест, чтобы те вышли за пределы ее комнаты. Услышав, как тихо закрылась темно-вишневая дверь, Луноликая измождено опустила веки, чтобы целиком отдаться чувству, которое поглощало ее с каждым мгновением все сильнее. Огрубевшие мужские руки собственнически обхватили юное лицо девушки, и его губы вновь заключили в плен ее будто бы налитые соком алые губы, тем самым подтверждая крепость сказанных султаншей слов пару минут назад. В сущности, Михримах не было чуждо ничего человеческого, а потому проснувшиеся древние инстинкты овладели ею. Рука мужа, освободившая госпожу от ставших ей ненавистными пуговиц платья, скользнула по небольшим полушариям груди, и тело светловолосой предательски заныло в ответ на довольно сильную ласку в желании неминуемой близости. Османская принцесса, несмотря на напускное высокомерие и на стремление к независимости, в глубине души признавала, что с той самой их первой ночи она стала принадлежать Рустему, и ей хотелось принадлежать ему, потому что он был единственным человеком, который имел на нее управу. Паша, потянув платье нежного оттенка за рукава вниз, стянул его с белых девичьих плеч, однако расстегнутый наряд, соскользнув с них, вскоре оказался у ног султанши. Мужчина, слегка придержав свою молодую жену, помог ей избавиться от ее одежды. Девушка нисколько не стеснялась своей наготы — напротив, она желала продемонстрировать белизну своей шелковистой кожи, красоту своего хорошего сложенного стройного тела Рустему. Все-таки, несмотря на строгость воспитания, в душе Михримах была дивной нимфой, которая, смеясь, увлекала путников в свои умело расставленные сети. Быстрыми тонкими пальцами она поглаживала смуглую кожу Паши, оставляя на ней отметины от собственных ногтей, в то время как он, обхватив губами мочку ее уха, играл языком с ее серьгой, которую украшал маленький изумруд. Юная султанша немного поддалась вперед, вздохнув от томления, а Рустем, самодовольно ухмыльнувшись, медленно заскользил губами по ее шее, прикусывая тонкую кожу девушки. Его требовательные губы изучали ее маленькое худое плечо, в то время как его умелые руки, стремясь распалить желание в теле Михримах с еще большей силой, осторожно, но в то же время настойчиво терзали набухшие соски ее упругих грудей. Хорват не стремился расставаться со своей одеждой — ему доставляла неописуемое удовольствие одна лишь мысль оказаться раздетым султаншей. Он всегда чувствовал себя на равных с этой девушкой — впрочем, он никогда не казался себе ниже даже тех людей, которые были выше его по положению, — однако он всегда был удивительно рад, когда дочь Роксоланы помогала ему избавляться от одежд. Михримах слегка отстранилась от Рустема, глядя на него из-под опущенных ресниц. Ее щеки заливал едва заметный румянец, что не осталось незамеченным Пашой. Его это немного развеселило, и он поймал себя на мысли, что все-таки его супруга в душе тот еще ребенок, однако она тщательно скрывает это, стараясь выглядеть взрослой и зрелой женщиной. Но золотоволосая султанша, переборов смятение, принялась проворными пальчиками расстегивать пуговицы кафтана, и Дамат согласился ей в этом помочь, накрыв ее пальцы своими. Расставшись со своими одеждами, Паша, придерживая султаншу, толкнул ее, укладывая на подушки, так удачно разбросанные по полу около невысокого, накрытого вышитой серебром скатертью, стола. Рустем по-прежнему осыпал стройное тело Михримах поцелуями-полуукусами, и их пальцы переплетались так, как переплетаются корни древних деревьев, и султанша подсознательно понимала, что она привязывается к этому с виду грубому и остроязыкому человеку и отказаться от него она больше не в силах. Девушка жадно хватала воздух, стараясь как можно больше наполнить свои легкие, ощущая на своем теле собственнические поцелуи Рустема, которые непременно превратятся в отметины, еще какое-то время не сходящие с ее ухоженной кожи. Паша не мог насладиться ароматом ее тела, ее волос — султанша солнца и луны проводила много времени в хамаме, втирая в себя всевозможные средства из серебряных маленьких бутылочек, украшенных гравировками — эти ароматы дарили ей не только чувство покоя или безмятежности, но и уверенности в себе и в своей красоте. Оттоманская принцесса понимала, что ее силы на исходе: она желала почувствовать то, как Рустем заполнит ее, а посему, оставив в стороне свое смущение, девушка развела свои длинные стройные ноги, позволяя мужчине проникнуть в ее плоть, изнывающую от сладострастного желания. Паша медленно полностью вошел в нее, а после, взяв небольшую паузу, вновь ввергся в лоно юной госпожи. Его движения становились все более ярыми, более неистовыми, и Михримах точно сквозь пелену посмотрела расфокусированным взглядом на своего супруга. Она не слышала безумного биения собственного сердца, которое, казалось бы, готово было птицей выпорхнуть из грудной клетки. Но золотоволосая принцесса совершенно не обращала внимания на весь спектр разнообразных эмоций, которые ей довелось испытать в данный момент, ибо она сосредоточилась лишь на своем желании — инстинктивном, заложенном в человеке природой еще в древние времена. Михримах выгнулась дугой, и ее ногти впились в плечи Дамата так, будто она искала в нем опоры, и мужчина, в свою очередь, крепко притянул ее к себе, взяв за запястья, и впился в ее губы саднящим, слишком жестким для его нежной султанши, поцелуем. Светловолосая почувствовала себя пленницей хорвата, однако сейчас она была как никогда прежде счастлива тому, что родилась госпожой, потому как ей довелось испытывать невероятный восторг от близости с мужчиной, а не несчастной наложницей, чья красота померкнет где-то в стенах гарема, так и не получив даже хотя бы одного-единственного ласкового взора Повелителя.

***

Несколько дней, прошедших после возвращения Шехзаде Мехмеда в Манису, Нурбану-хатун провела, прибывая в тоскливом состоянии. Она, будучи порывистой и страстной натурой, злилась на себя, скрещивая руки на груди, хмуря брови и слегка оттягивая нижнюю губу влево. В ташлыке она, слава Всевышнему, практически не бывала, и благодаря этому девушка была спасена от насмешек собственных товарок, чему была несказанно рада. Однако Хюррем Султан, подле которой венецианка проводила больше всего времени, неодобрительно качала головой, заметив настроение компаньонки своей дочери. Роксолана была мудрой и проницательной женщиной, понимающей толк в этой жизни, и потому она сразу поняла, что стало причиной такого мрачного настроения черноволосой — той, которую прозвали «свет несущей» за то, что она была способна пробудить интерес и желание непременно взяться за какое-нибудь серьезное дело даже у самого пассивного человека. Рыжеволосая Хасеки все еще была взбудоражена из-за разговора с сыном в канун его отъезда: оттоманский принц, буквально вихрем ворвавшийся после недолгой прогулки в покои собственной матери, не скупясь на гневные жесты и слова, заявил, что не желает видеть Нурбану-хатун в своем гареме, поскольку он хочет, чтобы в нем царил покой, а эта венецианская рабыня слишком умело играет на его нервах — так, точно они являют собой натянутые струны лютни. Огненноволосая славянка понимала, конечно, что стало причиной такого разъяренного состояния собственного принца. Она тихонько улыбнулась в кулак, сделав вид, что небольшой кашель внезапно одолел ее горло. Женщина прекрасно понимала, что выходки Нурбану, о которых так экспрессивно распалялся Мехмед, были не более чем игрой ее очаровательной протеже с миндалевидными черными блестящими глазами. Хасеки Хюррем, видевшая своего сына насквозь, не стала убеждать юношу в обратном, спокойно выслушала его и коротко ответила ему, что разберется и с этой хатун, и с ситуаций в целом. Но наследник османского престола не стал дожидаться, пока его мать вмешается в их и без того довольно сложные взаимоотношения с Нурбану, покинул столицу: Маниса не могла на длительное время оставаться без своего санджакбея. Рыжеволосая кадина Повелителя все время, пока ее сын вместе со своей наложницей пребывал в серале Топкапы, бросала неодобрительные взгляды в сторону Айи-хатун, поджимая нижнюю губу. Но когда ей приходилось напрямую общаться с этой красавицей-абхазкой, Хюррем старалась быть как можно более доброжелательной, замечая страх в этих необычайно выразительных слегка раскосых глазах, глазах, которые по-ланьи испуганно глядели на того, кто взаимодействовал с их хозяйкой. Не такой она видела женщину своего сына — будущего Повелителя Оттоманской Порты, — не для того она собственноручно взялась за обучение Нурбану, видя в ней свою последовательницу. Венецианке, кропотливо постигавшей не только науки, обязательные для наложниц, но и те, насчет которых распорядилась Роксолана, нынче цены не было. А сама рыжеволосая гордилась своей протеже, надеясь в скором времени назвать ее своей дочерью. Черноволосая девушка не очень-то и любила вспоминать все то, чему ее обучали в качестве будущей фаворитки. В особенности неприятен ей был своеобразный «экзамен», которым завершилось ее обучение. Единственное, что она считала действительно полезным для себя, так это уроки музыки и танцев. Нурбану тянулась к чарующему миру звуков столько, сколько себя помнила, а потому несколько музыкальных инструментов она с удовольствием освоила. Единственное, танцы, которые принято было исполнять в гареме, все еще казались ей немного дикими, ведь она привыкла к другому, к классическому танцу, к которому ее приучили с детства, невзирая на ее незаконнорожденное происхождение. Но все-таки, природа наградила черноглазую венецианку пытливым умом и способностью схватывать все налету. Девушка имела склонность к изучению точных наук, и, заметив в ней это, Хасеки Хюррем распорядилась, чтобы компаньонку ее дочери дополнительно обучали математическим знаниям. Но главной страстью этой угольноволосой хатун была астрология: Нурбану словно впадала в какое-то пограничное состояние, вызванное будто одурманивающими ароматами свеч, когда ей доводилось, пачкая пальцы черным карандашом, набрасывать на пергаментный лист нужные ей для составления натальной карты данные, которые после превращались в невообразимое переплетение цифр и линий. Пусть Всевышний и не одарил эту девушку особенной красотой, однако Он сделал ей куда более дорогой подарок: он наградил ее темноволосую голову светлым умом, благодаря которому она могла с легкостью проложить себе путь в будущее. Избегая скопления гаремных девушек в ташлыке в полуденный час, который характеризовался излишне немилосердно палящим солнцем, Нурбану-хатун устремилась в сад, захватив с собой книгу на ее родном итальянском языке. Признаться, венецианка тосковала по своей златокудрой подруге, которая нынче вступила в новую жизнь, став женой Рустема Паши, и покинула Топкапы. Со светлой грустью, которая окутывала невольницу шлейфом теплых воспоминаний, она пробуждала в сознании образы минувших дней и событий. С улыбкой она воскрешала в своей памяти то, как часто Михримах Султан, которая намеренно пропускала занятия в пользу уроков верховой езды, притворялась больной, а Нурбану, не желая, чтобы истинные замыслы дочери Роксоланы были раскрыты, охотно ей подыгрывала, вовлекая в это дело и дворцовых лекарей. Не без осторожного смешка венецианка вспоминала все свои вылазки, совершенные совместно с османской принцессой, которые, пусть и заканчивались хорошо, все равно становились объектом, который портил не только настроение, но и кровь огненной султанши. А вот о старшем брате своей подруги хатун предпочитала не вспоминать, ибо каждая мысль о Шехзаде Мехмеде заставляло гнев овладевать всецело ее сущностью. Однако Нурбану была убеждена: оттоманский принц не мог не думать о ней со дня их последней встречи, которая завершилась прескверным расставанием. Зная, что наследник крайне горделив, девушка намеренно задела его гордость, и это оказалось беспроигрышным ходом в их столкновении характеров. И все-таки, порой она ловила на том, что образ этого юноши иногда посещал ее сознание, и злилась на себя еще больше. Выбросив лишнее из головы, хатун раскрыла книгу на нужной ей странице и расположилась на траве, прислонившись спиной к стволу старой чинары. Стояла тихая, почти безветренная погода, и смоляные локоны девушки легко и ласково прикасались к ее оливковой коже. Откинув мешающую ей прядь, Нурбану, нахмурив брови, сосредоточилась на чтении, но навязчивые мысли все никак не покидали ее. Венецианка наслаждалась чтением «Декамерона» Боккаччо — той самой книги, которую посоветовал ей прочесть Шехзаде Мехмед в день их случайной встречи в султанской библиотеки. На самом деле, черноволосая не раз читала данное произведение, ведь оно крайне ей полюбилось — и не только за талант его создателя. Девушка бесшумно перевернула страничку, но книга, не удержавшись на ее коленях, соскользнула и, упав на землю, захлопнулась. Мысленно она воспроизвела то ругательство, которое зачастую использовал ее отец, когда был зол, и потянулась за фолиантом. Однако ее рука не успела даже достать до книги, как она очутилась в руках какого-то незнакомца, который посягнул на личный покой Нурбану. Черноволосая рассердилась на пришлеца, и, совершенно не скрывая своих истинных чувств, гневно посмотрела на него снизу-вверх. Перед венецианкой предстал довольно высокий и рослый юноша, примерно одних с ней лет. Его кожа имела светлый оттенок, и казалась едва ли не прозрачной, а на носу его, немного вздернутом, расцветала коричневатая россыпь веснушек. Волосы молодого человека имели красивый глубокий медный цвет, который на солнце казался истинным всполохом огня. Его зеленоватые глаза смотрели на черноволосую невольницу с любопытством, и в них будто бы искрились огоньки насмешки. Нурбану разозлилась, и ее нижняя губа немного искривилась, что вызвало улыбку у незваного гостя. Внезапно девушка почувствовала, словно по ее телу прошел электрический заряд — она вздрогнула, когда поняла: и у этого рыжеволосого юноши, и у Шехзаде Мехмеда были совершенно одинаковые полуулыбки-полуухмылки. Конечно, она узнала в нем Шехзаде Селима — следующего по старшинству сына Роксоланы, — однако хатун впервые видела его на таком близком расстоянии. Нурбану скрестила на груди руки и с вызовом взглянула на рыжеволосого: он заинтересованно рассматривал книгу, а когда потерял свое любопытство — протянул ее венецианке. — Как странно, — все так же, улыбаясь, произнес Селим, — я впервые смею наблюдать рабыню, которая так внимательно изучает книгу — признаться, я впервые вижу читающую рабыню. Темноглазая девушка рассердилась еще сильнее предыдущего раза, и ее брови гневно нахмурились, а уголки узких, слегка подкрашенных, губ опустились вниз. Она без особой нежности забрала из рук принца протягиваемый им предмет и положила его на согнутые в коленях ноги. — Благодарю, — тихо произнесла невольница, не глядя на оттоманского Шехзаде, — однако вы бы не были так резки в своих суждениях — вы можете слишком крупно ошибиться — А ты излишне дерзкая, хатун, — сощурил глаза осман, — смотри, как бы ты не поплатилась своим острым языком за это. Знаешь, такое в гареме порой случается, — Селим махнул в сторону дворца Топкапы и опустился рядом с венецианкой на траву. Она немного поежилась и отодвинулась от него на более безопасное расстояние — хатун помнила, каким излишне пристальным взглядом смотрел на нее принц в день свадьбы его сестры. Он усмехнулся, взглянув на темноволосую венецианку, и нарочито вкрадчиво произнес: — Ты ведь знаешь, о чем поговаривают евнухи? Не раз вспыльчивые фаворитки приказывали немым слугам отрезать языки своим соперницам, которые имели неосторожность оскорбить их? Так вот, моя Валиде, когда была немного старше нас, была оклеветана Махидевран Султан: якобы она отдала приказать избавить одну хатун от языка — и ее угрозы слышал весь ташлык. Но моя Валиде спасла себя, ибо Всевышней наделил ее умом и дальновидностью, — с гордостью подвел итог Шехзаде. Компаньонка Михримах Султан с интересом выслушала краткую историю, которую ей только что поведал рыжеволосый принц. Конечно, ей хотелось узнать подробности этого происшествия минувших лет, но воспитание не позволяло ей это сделать. Ее лицо значительно просветлело, и Селим не мог не уловить этой метаморфозы, приключившейся с его собеседницей. Он невольно засмотрелся ее лицом, абсолютно далеким от всевозможных канонов красоты, и Нурбану поняла, что ее щеки начинает заливать постыдная краска смущения, и отвела взгляд. Оттоманский Шехзаде ухмыльнулся и попытался поймать ее тонкую руку в свою, однако девушка стремительно поднялась на ноги, и книга, покоящаяся на ее коленях, вновь оказалась лежащей на земле. — Простите, Шехзаде, — торопливо промолвила венецианская невольница, отряхивая юбку платья, — но мне следует возвращаться во дворец — если меня хватятся, то мне не поздоровится. — Постой! — Крикнул Селим вслед отдаляющейся от него девушке, — ты оставила свою книгу. Нурбану остановилась и развернулась, взглянув на рыжеволосого османа. Ее прелестная голова была слегка наклонена на бок, а с каскадом пронзительно угольных волос, которые постепенно становились более густыми и послушными, играл поднимающейся ветерок, немного потрепывая их. — Прочтите ее, Шехзаде, — уверенным голосом произнесла хатун, сощурив из-за излишне яркого солнца глаза, — я очень люблю это произведение, и, надеюсь, вы тоже не останетесь равнодушным. Венецианка вновь устремилась к дворцу, ощущая на своей спине слишком внимательный, практически прожигающий, взгляд Селима. Она слегка улыбнулась одними лишь уголками губ: невольница была донельзя довольна собой, ведь ей бы хотелось верить в то, что двое османских Шехзаде, двое наследников престола Оттоманской Порты попали в ее сети. И девушка мечтала бы немного понаблюдать за тем, как каждый из них демонстрировал себя настоящего в борьбе за непостоянное девичье сердце.