Четыре шага в другую сторону.

Проснуться посреди ночи из-за странного сна – такое со мной случилось впервые. Пока таращился на окно, из-за занавески на котором подглядывала тихушница-луна, в памяти схлопнулась последняя картинка от Морфея – будто я эдак трепетно обнимаю малохольного парня, нашептывая что-то сладко-испуганное… Я тряхнул головой, прогоняя бредовый сон. Да уж, общение с Лёнькой до добра не довело. Тихонько посмеявшись, я встал с постели и прошлёпал на кухню своей сиротливой однушки. Свет включать не стал – в лунном свете и так всё видно. Прикурил сигарету и с наслаждением выпустил струйку дыма в потолок. Нет, ну приснится же такое… Электронные часы на холодильнике придушенно пискнули, доводя до моего сведения, что в мире наступило четыре часа ночи. Или утра? Никогда не мог понять, как определять такое время суток. Хорошо, хоть суббота наступила, и на работу идти не придётся. Так что можно возвращаться в постель и дрыхнуть дальше. При одной этой мысли стало хорошо. Я потянулся с ощутимым треском в оживших суставах. Чёрт, надо бы снова заняться спортом – всё тело закостенело. Докурив сигарету, я вернулся в комнату и включил телевизор. По какому-то каналу крутили второсортную страшилку про очередного мутанта-ящера. То ли «Крокозавр», то ли «Динодил». Ну, никакой фантазии у дешёвых режиссёров. Я растянулся на разложенном диване под живописные вопли голой девицы на экране, за которой по пляжу гнался набор корявых компьютерных пикселей. Ну прям как Лёнька, когда пытается удрать от очередного озабоченного. С того вечера, месяц назад, когда мы довольно странно поговорили, Бабанин с чего-то решил, что обрёл во мне лучшего друга, и принялся рассказывать мне о своих буднях и праздниках. Впрочем, иногда бывало очень даже забавно послушать его истории. Умеет же выдать меткую характеристику человеку. Улыбка сама вползла на лицо. Вспомнилось, как Лёнька отозвался о нашем начхозе. «Суровых будней угнетатель, инвентаря ни разу не отдатель». В самую суть. Если отдашь Тимурычу какой-то инструмент по запарке вечером, то с утра фиг допросишься обратно. Только с будённовского наскока… Мобильник бодро выдал арию Кармен, вырвав из расслабленности. Вот помяни такого, сразу же всплывёт! «Вечно тебе, Марк, везёт на буйных людей», - сказал я сам себе, схватил мобильник и ткнул кнопку громкой связи. Голос у Лёньки оказался каким-то напуганным: - Марк! Спасай! Меня тут скоро изнасилуют… - Ну ты нахал, - выдал я. - Четыре утра на дворе. Совсем уже оборзел. - Я серьёзно, - голос парня сбился на свистящее дыхание. - На бегу, что ли, болтаешь? Ты где? – спросил я, подыскивая аргументы, чтобы отшить полуночника. - Да рядом я, возле «Дубравы». Марк, помоги! – Лёнька явно запыхался. - Гопота привязалась! Бли-и-и-и-ин, застонал я про себя. Вот же кретин, нашёл какой дорогой к дому идти. Возле этого круглосуточного магазина вечно тусуются всякие недоуголовники. Им только дай возможность поизгаляться… Мои мысли сбились от ещё одного голоса, прозвучавшего где-то недалеко от Бабанина: - Чё зассал, дырка? А ну стой! - Бля… - выдал Лёнька и комнату огласили гудки. Думать было некогда. Я быстро напялил на себя штаны, вылетел в прихожую, на ходу сунул ноги в рабочие сапоги и накинул олимпийку. Машинально проверил – ключи на месте, в кармане. Дверь захлопнулась за спиной, словно отрезая путь к возвращению на пороге нового пути. Вот лезет же всякая дурь в голову. В считанные секунды я скатился по лестничным пролётам на первый этаж и вылетел на улицу. Ночная прохлада обрадованно взябкалась под куртку, покрыв тело мурашками. До «Дубравы» от моего дома было всего ничего – метров двести. Как раз в сторону Лёнькиной малосемейки. Бегать я умею в любой обуви. И уже через полторы минуты разглядел возню под стеной одного из домов. Ну точно! Три гаврика худосочной наркотической наружности жизнерадостно пинали скорчившееся тело, пытавшееся прикинуться если не плинтусом, то поленом точно. Недоурки даже не поняли, что такое приключилось. Я с ходу влепил с правой в башку ближайшему и одарил кирзой в бок второго. Оба сразу присмирели, изобразив листопад. Третий аж в росте уменьшился, отскочил на метр и заверещал: - Ты чё, сука?! Да мы тебя уроем, лошара! Вечно они грозят какими-то карами. Моисеи, блин, уличные. Я лишь наметил движение своим телом к его персоне, и его бледно-сметанную рожу словно кошачьим языком слизало. Двое пострадавших тихохонько сгреблись и также ретировались, пытаясь прикинуться ветошью. Не любит гопота тех, кто готов дать им отпор. Настолько не любит, что не быть им Моисеями. Тот хоть выполнил свои угрозы. Выбросив шавок из головы, я присел на корточки возле сжавшегося Лёньки и присвистнул. Видок у него был тот ещё. Весь такой в облипочку одетый – джинсики, жёлтая рубашка мокрого фасона, причёсочка в жанре «хочу, чтобы меня все и сразу»… И всё это под налётом уличной критики в виде пыли, мусора, наливающихся цветом синяков и капель крови из ссадин на морде. Комментарий вырвался сам: - Ты специально так нарядился? Чтобы ни один гопник мимо не прошёл? Бабанин меланхолично глянул на меня из-под локтя, которым по-прежнему прикрывал «фэйс», и томно протянул: - Мой рыцарь Марк на кирзовом коне примчался дружеским галопом при луне… Спасибо, Маркище! Лёнька сел на земле и охнул, скривившись от боли. Похоже, бока ему успели намять крепко. Я подхватил его под мышки и вздёрнул на ноги. Бабанин зашипел и ухватился руками за меня, угодив холодными лапищами прямо под не застёгнутую олимпийку. От такой терапии я вздрогнул, а Лёнька тут же отдёрнул руки и промямлил: - Ой, прости. - Пошли ко мне, чудовище, - выдохнул я. - Отведу тебя за ручку, там полечим боевые раны, да и баиньки. Отоспишься, а потом домой свалишь. Парнишка как-то обречённо кивнул, а потом уверенно посмотрел мне в глаза и сказал: - Спасибо, Марк. Ну вот, мне даже теплее стало. Всё-таки мальчишка небезнадёжен. Обратный путь к моему дому пролёг по синусоиде. Гадское трио потрудилось над Лёнькой на славу, и идти ему было не очень-то легко. Уже у подъезда я осторожно спросил, не отпуская его плеч: - Может, скорую вызовем? - Да ну их, - напрягся Бабанин. - Всё равно они ничего не сделают. Всё зарастёт к понедельнику. Вот что мне в нём всегда не нравилось, так это некий пофигизм обречённого. Я вздохнул и завёл его в подъезд. Лестничные пролёты, третий этаж, привычно-потёртая дверь. Вот мы и дома. В прихожей Лёнька как-то резко ослабел. Видимо, последние силы истаяли. Но, как говорится, дома и стены помогают. При электрическом свете последствия избиения проступили нагло-яркими пятнами. Я слегка тряхнул пострадавшего: - Так, не спать. Разувайся и проходи. Сам сдёрнул с ног кирзачи, повесил на крючок олимпийку и отправился на кухню, заводить чайник, да заодно и поесть чего сообразить. Лёнька же, судя по звукам из ванной, отправился смывать пыль бандитских дорог. Часы пискнули про полпятого. В холодильнике нашлось старое шоколадное печенье. С сомнением покрутив в руке пачку кондитерских подошв, я положил их обратно и решил, что малому сейчас нужнее колбаса. Будем делать бутерброды. Отполовиненная палка полукопчёной брякнулась на стол. Рядом я положил батонную нарезку. Нормально вроде бы… В кухню заполз Лёнька и со стоном опустился на табурет. Кромсая колбасу, я спросил: - Сначала помоешься? Или уже после чая? - После, - буркнул парень, - а то там и усну. Будешь мне потом полгода вспоминать. - Прям, я такой злопамятный, аж страшно, - я усмехнулся и едва не порезался, заметив, какими большими глазами Лёнька уставился на мой торс. Ох ты ж, да ведь он в первый раз видит меня практически в неглиже не в рабочем душе. Мысли скакнули дальше. Квартира, полунеглиже, в гостях гей… Мать моя женщина! Бр-р-р-р. Не удержавшись, я проворчал: - И не лапай меня взглядом, пра-а-ативный. Лёнька вздрогнул и совсем по-детски покраснел. После чего улыбнулся и сделал вид, что разглядывал мою коллекцию пофигистических магнитов на дверце холодильника. Через пять минут чайник отсвистелся о готовности. И наступил момент истины. Заварка, лимончик, бутерброды – не жизнь, а малина. Ещё через пару минут я поймал себя на том, что разглядываю своего коллегу по цеху, причём – весьма нагло и безо всякого зазрения совести. Бабанин даже со следами битвы на лице не производил впечатления взрослого парня двадцати двух лет отроду. Мальчишка, иначе не скажешь. Тёмно-русые волосы, обесцвеченные наполовину длины, являли собой типичный пример средней рабочей лохматости на его голове. Тонкие черты лица, прямые брови, большие серо-зелёные глаза, чуть полноватые губы, самый обыкновенный нос… И на всём этом какой-то налёт печали, что ли. Так и не нашёлся с определением. На тонкой шее парня острым клином бегал кадык, провожая горячий чай в недра щуплого, но весьма ладного тела. О чём это я? Поняв, что на полном серьёзе изучаю мальчишку с откровенно физиологической точки зрения, я громко фыркнул и закашлялся. Лёнька растерянно потянулся хлопнуть меня по спине, но не рискнул. Утерев слёзы, выступившие из глаз, я успокоился и сказал: - Ладно, допивай. И будем спать ложиться. Ничего против не имеешь на одном диване спать? Бабанин отчаянно замотал головой и выдохнул: - Нет… Не имею. - Вот и хорошо. Иди в ванную, сейчас притащу тебе полотенце чистое и что там тебе ещё надо. - Ничего не надо, - Лёнька испуганно глянул на меня исподлобья. - Давай полотенце, и я пойду в душ. Минутный променад до бельевого шкафа в комнате, возвращаюсь на кухню и отдаю малому шикарное махровое изделие китайской лёгкой промышленности. Бабанин с видом знатока покрутил его в руках, оценил мрачную пантеру, развалившуюся по серой ткани, и молча скрылся в домашнюю пещеру с персональным водопадом. Я же вернулся в зал, достал из шкафа ещё одну подушку и кинул её на постель. Чуток подумал и добавил к ней вторую простыню для поукрываться… Спать с Лёнькой под одним покрывалом – это будет уже верх «культурного шока» для меня, любимого. По телику шёл всё тот же фильм. И всё та же девица убегала по тому же пляжу от того же пиксельного мутанта. Да уж, должно быть в жизни хоть что-то постоянное… Спохватившись, я быстро скинул штаны и натянул трусы, нашарив их под диваном. Привык жить один, вот и завелась привычка дрыхнуть голяком. Что в данной ситуации «не комильфо». Так оно будет как-то уютнее. Я погасил на кухне и в зале свет и завалился на диван, заботливо укутавшись в простыню. Минут через двадцать киношных девичьих воплей Лёнька Бабанин, слесарь и гей, выбрался из душевого плена с мокрым полотенцем на плече и ворохом своей одежды на руках. Повинуясь моему неопределённому жесту, кинул шмотки на кожаное кресло, а полотенце развесил на дверце шкафа. Пока он слонялся по комнате, я украдкой следил за ним, чувствуя что-то малознакомое внутри своей давно заиндевевшей туши. Светлокожее чудо с лохматыми прядями на голове вызвало во мне щемящее желание пригреть, прижать к себе и не отпускать, чтобы больше не вляпался в дурную историю. Когда он потянулся повесить полотенце, светленькие лёнькины боксёры, очевидно великоватые, технично сползли, устроив демонстрацию половины бабанинской задницы. Ёпть! И так захотелось прикоснуться к мальчишке, что я сам себе скомандовал спать и крепко зажмурился. Вот уж никак не ожидал от себя такого! Офигехренитительно… Диван скрипнул, докладывая о наличии постороннего рядом со мной. Лёнька почти шёпотом спросил: - Тебе телик нужен? - Неа, - деланно сонным голосом ответил я и только потом сообразил, что пульт валяется на табурете с другой стороны от меня. Лёнька же практически лёг на меня, потянувшись за штурвалом от мира масс-медиа. Какой же он горячий… Я едва не пискнул, ощутив прилив истомы куда не следует. Да что происходит-то? Неужели я тоже… Спешно отбросив крамольную мысль, представил в воображении голую блондиночку и с облегчением почувствовал, как отхлынуло напряжение в паху… ЧТО?! Мамочки, у меня же упал на бабу!!! Нет, всё, спать. С лёгким щелчком экран телевизора обломил пиксельного мутанта, так и не дав ему догнать истеричную актрису. Комната погрузилась в лунный сумрак. А я лежал, думал и слушал, как возится рядом на диване мальчишка, вызвавший в моей душе нечто новое. То, что в этой жизни ко мне ещё не прикасалось. И не знал я в эту минуту, плакать мне или смеяться.