Четыре шага в другую сторону.

Вискарь оказался тот ещё. Впрочем, мне было всё едино. Ненадолго перехватило дыхание, пока не запил псевдо-ирландскую дрянь глотком осветлённого яблочного сока. Какая же ты паскуда, Ленка… Не прощу, тварь. Обожгла новая волна ненависти, заставляя пальцы на руках сжаться в кулаки. Мало, надо ещё. Набулькал в высокий стакан виски на два пальца и залпом выпил. В груди выросло трезвое понимание – надо было брать водку. А вокруг буянила тусовка типичного российского бара. Под буханье ударных и свист высоких нот на танцполе сборище паралитиков Ордена Святого Витта усиленно думало, что эстетствует в красивом танце… Пусть их, эстетом быть не запретишь. А вокруг квадратной ямы с добровольными эпилептиками - волны пьяного угара и злого неврастенического веселья реют над столами, за которыми прожигают пустую жизнь типично-яркие типично-представители золотой молодёжи и платиновых менеджеров типично-среднего звена. Люди от-ды-ха-ют. А над ними гордо парят клубы табачного дыма. И светомузыка в голове… Я почувствовал, как мой истощённый мозг начал превращаться в ветошь, и отвернулся от зала к бару, за стойкой которого и пребывал последние два часа, загружаясь золотистым пойлом. Не помогало. Ну да хоть какое-то занятие. Лишь бы отвлечься от мыслей. Марк, Марк, Марк, что же тебе так «везёт»? Чем ты провинился и перед кем? За что эта стерва-жизнь снова тебя ударила? Да ещё так больно. Память серой тенью распахнулась, возвращая в это долбанное утро этого долбанного дня. Хорошее такое утро обычного рабочего дня. Бессменный бригадный Батя трудится над какой-то электромеханикой в своей конуре. Лёнька потрошит на стенде очередной корабельный движок. Парни вокруг просто работают – кто-то смеётся, кто-то ругается, кто-то насуплено драит графитовой пастой трущиеся детали какого-то судового клапана. Заводской цех во всей приязни привычной рутины. Бабанин, гад, отрастил за месяц анимешную причёску, этакую лохматость с полуэмовской чёлкой. Вот кому жизнь ни разу не в тягость. Поймав себя на том, что опять рассматриваю Лёньку взглядом Людовика XIV, оценивающего коня на предмет употребить по назначению, стараюсь с головой погрузиться в работу. Всё-таки заказ срочный, да и зарплата наша от нас самих зависит. Да и Ленка с утра звонила, хотела о чём-то поговорить. Минут через пятнадцать меня из беспробудного зависания над глюкнутой деталью движка вывел хлопок по плечу, сопровождавшийся лёнькиным голосом: - Эй, Марк, оторвись от железа. Глянь, кто к тебе пришёл. Я туповато уставился на Бабанина, пытаясь сообразить, как же пришпандорить эту заковыристую коленчатую хрень на законное место, куда она влазить не желала из принципа. Лёнька лыбился, показывая рукой в сторону цеховых ворот. В проёме стояла она, озарённая со спины утренним солнцем. Ладная, стройная и чуть высокомерная. Платье-сарафан лазоревого цвета подчёркивало фигуру просто идеально. И как я раньше не замечал, что в нашем заводоуправлении работает такая… Лада, другого слова не найти. Месяц назад, как раз через пару дней после ночной беготни за вляпавшимся Лёнькой, меня занесло в секретариат, Батя попросил занести какую-то бумажку. Торопливо сунул наряд в первые попавшиеся руки и тут заметил, какие это красивые руки, даже замечательные. Посмотрел на их хозяйку внимательно и… Уже через два дня мы оказались вместе в баре. Всё было замечательно. Но несколько дней назад Ленка как-то охладела в отношениях. Пару раз даже пришлось тормошить. В итоге я не обратил на это внимания, уйдя с головой в срочную работу. В перспективе на серьёзные отношения я даже взялся фрилансить – где-то по дизайну, где-то по 3D-моделированию, благо опыт есть. А вчера вечером, позвонив Елене Прекрасной, на предложение об очередной встрече услышал скучное «Приболела, не могу сегодня». Дело житейское, с женщинами бывает. Так что Маркище в моём лице сочувственно пожелал даме сердца выздоравливать и занялся очередной вёрсткой ландшафта за будущий длинный рубль. Сегодня утром меня поднял не будильник. Вибродребезг мобильника рашпилем взъерошил заспанные нервы, подрывая с постели. Правая рука механически сцапала телефон, и ленкин голос буднично так дохнул из трубки в ухо: - Привет, солнце. Нам надо поговорить. - Прямо сейчас, что ли? – буркнул я, продирая глаза. - Нет, я часов в девять зайду к тебе в цех, - голос у Ленки был вполне деловитый. - Так что жди, Марик. - Это угроза? – вкрадчиво спросил я, уже окончательно проснувшись. - Нет, солнце, предупреждение, - Ленка хмыкнула где-то в своей квартире. - Так что готовься. Разговор будет серьёзный. И в трубке гудками зазвучало моё недоумение. Тряхнув головой, я глянул на телефоне время и стал собираться. Умыться там, чаю попить с бутербродами, всё как обычно. Потом была пробежка до проходной, цех, раздевалка, стендовые будни… И вот она здесь. А Бабанин весело скалится, готовясь высказать очередную скабрезность про наши с Ленкой отношения. Я предупреждающе глянул ему в глаза, намекая, что сейчас таких шуток не пойму, потому что всерьёз задумался по пути на работу о собственных детях. Взгляд у Бабанина был странен и никак не вязался с широкой улыбкой. Злой взгляд, раздражённый. И больной, как у обиженного ребёнка. «Чего это с ним?» - пронеслось в голове, а я уже шагал к воротам, вытирая тряпкой замасленные руки. Спохватившись, оглядел себя. Ну точно! Верх рабочего комбинезона болтался в районе задницы – всё-таки летний заводской цех сродни пеклу. А на голой груди красочно темнело пятно старой смазки. И когда же это я умудрился вытереть об себя руку? Скороспелая попытка вытереть пятно всё той же тряпкой до добра не довела. Пятно стало просто кошмарно огромным. А, ладно, на работе я или в салоне красоты? Лена встретила меня пристальным взглядом и типичной своей фразой: - Пошто-пошто вы извозились? - У тебя что-то случилось? – спросил я, выходя на улицу. Моя будущая, как я надеялся, спутница долгой жизни отрицательно качнула головой, словно пребывала в раздумьях. Мы дошли до «курятника», как недавно обозвал кто-то из бригадских место для курения. Я достал из кармана комбеза пачку сигарет и зажигалку, извлёк единицу содержимого из картонной коробочки с грозной надписью-предупреждением, прикурил и втянул в себя горьковатый дым, всегда дававший мне дополнительную ясность мысли. Ленка как-то странно посмотрела и выдала фразу, от которой меня взяла оторопь: - Представляешь, Марк… Я сегодня проснулась со странным ощущением. А ведь у нас мог бы быть ребёнок. Что-то неприятное улеглось мне на сердце, притормозив руку с недонесённой до губ сигаретой. Не спросить было нельзя: - Ты о чём? - Аборт я вчера сделала, Марик. Что тут непонятного? – Ленка посмотрела мне в глаза так, словно я был нашкодившим кутёнком. - Аборт? – тупо переспросил я. - Ага, - она поправила чёлку тёмных волос на своём лице. - У нас мог бы быть ребёнок. Но его не будет. Или её. Повеселились и будет. Заводить детей со слесарем в мои планы не входит, Маркище. Ты уж извини. И я понял, что курить больше не хочу. Очень сильно не хочу. Словно эту проклятую сигарету затушили о мою душу. Всё стало предельно ясно и понятно, и в дополнительных вопросах и выяснениях не нуждалось. Я лишь коротко сказал, глядя куда-то за её правое плечо: - Вот и ладно. Она чуть виновато улыбнулась и спросила: - У тебя на сегодняшний вечер планы есть? - Есть, - я слегка обозначил кивок. - Тогда до встречи? Что ещё она могла подумать? Все мои вечерние планы последнего месяца были так или иначе связаны с ней. Но сейчас я равнодушно сказал: - В моих планах тебя нет. - Что? – на её лице появилось лёгкое непонимание. - Я тебя больше знать не хочу, - объяснил непонятливой дуре слесарным тоном. - Всего доброго. Что-то мешало в левой руке. Точно – сигареты и зажигалка. Смятая пачка отравы полетела в урну, следом отправилась пластиковая ёмкость с газом и кремнем. Старательно вытирая пальцы на руках всё той же тряпкой, я отвернулся от той, с кем ещё пять минут назад хотел связать свою никчемную жизнь. Сорок лет уж скоро, а всё надеялся на что-то путное. Да видно – не судьба. Не стал оглядываться, проверять – ушла или нет, не стал даже думать о ней. Зачем? Работать надо. Вернувшись к стенду, уставился на детали двигателя. И пробормотал: - Какой же я дурак. - Марк, что-то случилось? – сбоку нарисовался Лёнька, в глазах у которого тлели какие-то странные огоньки. - Идиота родила наша планета, - пробормотал я. Бабанин тут же распахнул глаза ещё шире и спросил: - Марк, что с тобой? Чёрт, неужели у меня что-то с лицом? Я попытался усмехнуться, чувствуя, как начинает болеть где-то под рёбрами: - Да в порядке всё. И сам себя опроверг: - Что-то мне нехорошо… Отпрошусь на сегодня, пожалуй. - Что она тебе сказала? – Лёнька подался ко мне почти вплотную, буквально змеиным шипением выцеживая слова. - Убью прошмандовку… И в глубине его странных глаз я вдруг увидел себя, словно со стороны. Тряхнул головой, проморгал отчего-то поплывшие глаза и вдруг на миг коснулся выгвазданной в масле ладонью его тощей обнажённой груди. Вся наша бригада предпочитала работать в полунеглиже – уже с самого утра под металлическими сводами цеха стояла душная жара. Бабанин вытаращился на меня, так ничего и не сказав. Я же усмехнулся и сказал: - Хороший ты парень, Лёня. Но дурной. Заняться бы твоим воспитанием, да кто я тебе… Пойду отпрошусь у Бати. Не работается мне сегодня. Никак не работается. Дальше всё было как в тумане – разговор с Батей, бытовка, душ, проходная, улицы, улицы, улицы. Вот спрашивается – с чего такой туман в голове? Ну, ошибался… С любым может случиться. А ведь утром смотрел на Бабанина и думал о детях. Вот и поговорили с Леной о них же. Лена-полено, вот уж точно. Если бы я знал… Горько понимать, что знание ничего бы не дало. Лишь многие печали. Я щёлкнул пальцами, подзывая бармена. Парень, явно студент, услужливо налил в стакан ещё виски. Ему-то что, с утра не моим похмельем страдать. Похмельем, бухмельем… Захотелось посмеяться, да так, чтобы икота пробрала, чтобы дыхание умерло где-то в горле, чтобы свело судорогой хоть что-нибудь там, где напуганной шизой сдыхала надежда на что-то большое и светлое. Как я мог опять нарваться? Сколько раз уж наступал на эти грабли. И вот – опять. Барную стойку куда-то повело. Она почему-то тоже решила уйти от меня. Да ещё и виски утащить. Э, нет. Шалишь, скотина полированная. Я протянул руку, чтобы придержать бутылку, и понял, что сейчас рухну на пол. А ничего так виски оказался. Как ниндзя сработал. Долго подкрадывался, готовился, выбрал момент и вывел из строя. Правда, в голове всё ясно и отчётливо. Чьи-то руки довольно небрежно подхватили меня за подмышки и выровняли. Знакомый голос пробормотал над правым ухом: - Ёксельный тапок… Это ж надо было так нажраться! Да уж, только Лёньки тут и не хватало для полного счастья. Я ухитрился поймать ускользающее равновесие и с неожиданной злостью спросил: - Чего надо? - Домой тебя надо, вот чего, - тихо ответил Бабанин. - Ты почему шепчешь? – удивился я. - Вот сейчас машина приедет, загрузим тебя и домой поедем, - Лёнька поднырнул мне под руку, поднял с барной скамейки и потащил к выходу. И почему-то мне даже сквозь две наши футболки стало интересно ощущать его крепкие мышцы. Парень оказался таким родным и уютным, что мне ничего другого не оставалось, как великодушно расслабиться и дать оттарабанить свою бренную тушку, куда Сусанин послал. Снова стало легко и весело. Так весело, что я даже не удивился, осознав себя возле двери собственной квартиры. Бабанин придержал меня и в полголоса выругался. А потом спросил: - Где ключи? - В кармане, - бодро ответил я с внятностью удава, ползущего по стекловате. Но Лёнька понял, что я попытался до него донести. И нагло залез рукой в один из передних карманов моих шорт. А ведь они тесные, всё-таки! Кожу бедра под подкладом словно обожгло. Но вот чужая ладонь покинула карман вместе со связкой ключей. Попав в прихожую, Лёнька захлопнул дверь и прислонил меня к стене. Не было сил даже сползти по ней поближе к полу. Лёнька что-то буркнул себе под нос и тут же ойкнул, поймав меня на излёте – упасть я был ещё очень даже способен. - Горе ты моё луковое, - раздалось в потёмках. Я почувствовал, как меня припёрли к стене ничем иным, как… Даже в жар бросило. А Лёня нагнулся и принялся меня разувать. Загребущие руки схватили его за талию и потянули ко мне. Посопев Бабанину в шею пару секунд, я нашёл в себе силы проворчать: - Не надо. Я сам. А мысли в голове принимали всё более интересный оборот. Ладненькое горячее тело парня, которое я прижимал к себе, да ещё и спиной, будило в глубине распоясавшегося разума такие образы, что мама даже и не подумает горевать. Сразу прибьёт. Но сейчас передо мной стояла другая задача – добраться до дивана. Пришлось Лёньку отпустить. Правда, он почему-то не спешил отпускаться. Но меня опять повело в сторону. И столько сожаления было в голосе парня, когда он меня ловил: - Да стой же, пьяная морда! Наконец, щёлкнул выключатель, дав команду лампочке воссиять над тапками и прочим барахлом, сваленным в прихожей. Меня дотащили до спального плацдарма и обрушили на скрипучее ложе. Боже, как мутить-то начало! Но тут же отпустило. А Бабанин технично стянул с моих ног летние плетёнки. «А ведь у нас мог бы быть ребёнок». Как всё просто. Вот так вот – решила сама и справилась с ситуацией… Какая же ты дрянь, оказывается, Ленка. Ребёнок, я так давно хочу ребёнка… Лена, что же ты наделала? Зачем ты так? Лёнькино лицо нарисовалось где-то надо мной. Что это он делает? Зачем гладит по щеке? - Марк, всё хорошо, - говорит вышина. - Не плачь, Марик… Пожалуйста. Она дур-ра. А ты справишься. Я же тебя знаю. Ленка, Лёнька, так похоже. А он наклонился к моему лицу и почти невесомо поцеловал в щёку, туда, где только что были его пальцы. Обидно-то как, и он туда же. Я отмахиваюсь: - Заменить её решил, что ли? - А если и так? – в голосе Лёньки вызов, самый настоящий. Вспомнилось, как мы тогда лежали в темноте. Я не спал, а он сопел не хуже сурка. По-хозяйски спал. Руки-ноги на меня закинул и дрых. Приятно-то как. И я ответил: - Возражать не буду. Бабанин притих на пару секунд, после чего вместе с его жарким дыханием мне в ухо прокрались странные слова: - Не сейчас. И не так. Он оторвался от меня, где-то погас последний свет, а потом диван рядом со мной заскрипел, и я почувствовал его спину. Мои руки тут же обняли Лёньку, чтобы не сбежал, не скрылся. Чтобы не забыл того, что сказал. Бабанин повозился, пристраиваясь ко впадинам моего полуспящего уже тела. И сквозь стремительно набегающий сон я услышал: - Спи давай… Никуда ты от меня теперь не денешься. Я всегда был самым послушным ребёнком на свете. Что оставалось делать? Только провалиться в безмятежную круговерть пьяного сна.