Семейные будни

Семь лет назад. Ирвин не был уверен, имеет ли он право… Имеет ли он вообще какие-нибудь права, когда речь идет о Леви. Иногда ему казалось, что он может делать всё, что ему захочется и что он посчитает нужным – но это было явлением слишком нечастым, чтобы быть правдой. «На расстоянии вытянутой руки» - так сказал Леви, прежде, чем ушёл. Ирвин должен держаться от него на расстоянии вытянутой руки во всех смыслах, если не хочет уничтожить конструкцию, которая и без того шатается от малейшего прикосновения. Назвать Леви странным было бы неправильно. «Сложный характер» - ухмылялся один из приятелей Ирвина, неплохо знавший Леви. Видимо, не достаточно «неплохо», чтобы ему расхотелось ухмыляться. Ирвин понятия не имел, как можно справиться с настолько неуправляемым человеком. Леви делал то, что считал нужным, даже если это было чем-то до дикости неправильным или абсолютно ненужным – собственно, большая часть того, что он делал, являлось таковым. Жесткий. Неоднократно натыкаясь на ответную жесткость Ирвина, Леви не думал сдавать позиций – даже на ту малую долю, которая требовалась для прекращения постоянных перепалок и ссор. И выходил из себя, если отступал Ирвин. Что же, черт возьми, нужно сделать? Наши дни Вытянутая рука Леви упиралась в грудь Ирвина, который шумно и глубоко дышал, глядя на мужа со странным выражением в глаза: обида и почти тоска. Когда их взгляды встретились, пальцы Леви чуть дрогнули, но он выдержал и руки не убрал, чувствуя тепло чужого и, в то же время, принадлежащего ему тела, сквозь тонкую, мягкую ткань рубашки. Собственная обида слишком сильно жгла изнутри, чтобы сдаться сразу. Иногда – особенно раньше – ему казалось, что он может поступать с Ирвином, как угодно, потому что… Почему? Потому что до определенного момента ему было плевать на всё, кроме собственных желаний. До тех пор, пока едва не стало слишком поздно. Назвать Ирвина грубым он не мог, да и к тому же, он таким не был – только если не прислушиваться к нему и не смотреть немного глубже, чем смотрел раньше Леви. Им понадобилось очень много времени и усилий, чтобы понять, как они должны поступать друг с другом, чтобы не разрушить строящегося ими вместе здания. Уверенный. Только уверенность и твердость стали той стеной, о которую всегда разбивалась полная неконтролируемость Леви. Чего он только не делал, не задумываясь о том, насколько сильные удары наносит дорогому для него человеку, но остановить его смогла только твердая, уверенная рука, сжимающая плечо и не дающая сдвинуться с места. Что же ему делать сейчас, когда перед ним нет стены – ударить, воспользовавшись отсутствием защиты, или отступить? Отступить, показывая, что он не ждет, что рука Ирвина вечно будет удерживать его от глупостей. Ирвин такой же как он: живой, чувствующий, и сердце под ладонью Леви бьется гулко и быстро. Почему Леви так редко останавливается и прислушивается к этому звуку? - Ирвин, - голос звучит слишком резко, отчего Леви морщится, ощущая: тело Ирвина напрягается, будто он готов отстраниться и уйти, прямо сейчас и, возможно, навсегда, если будет слишком больно. Леви опустил голову, становясь ещё ниже. Пальцы снова вздрогнули, и он чуть сжал ими ткань рубашки, впитавшую в себя чужое и такое родное тепло. – Прости, Ирвин.