Семь дней

— Это ведь ничего не меняет? — спросила потом Бриенна. Забавно, как любовники, ещё недавно нежившиеся в объятиях друг друга, преображаются после кульминационной точки; как только осознают, что они лежат в грязи, потные и опустошённые. — Было бы что менять, — буркнул Джейме и перекатился на спину, потом медленно поднялся и принялся надевать штаны. И чтобы окончательно уничтожить все возможные последствия их связи, добавил. — Теперь я почти что мужеложец. Бриенна ничего не ответила, только спешно натянула свою одежду, путаясь в рукавах, и побрела отвязывать лошадей. Джейме вздохнул. В такие минуты он напоминал себе Тириона, который не умел держать язык за зубами. Но разве он соврал? Не в последнем своём замечании о мужеложстве, а раньше. Как только он вернётся, Серсея непременно затащит его в свою постель, а потом, чего доброго, ещё приплетёт к участию в государственных делах. А Бриенна поскачет обратно, сопровождая дочерей Старка, если, конечно, их выдадут, в чём Джейме очень сомневался. И будет убеждать себя, что по-прежнему любит Ренли и что именно его она воображала, скачущего на ней в пыльной траве. А если заглядывать ещё дальше, то он так и застрянет в аморальной должности сестрицыного любовника, а Бриенна никогда не найдёт себе мужа. И то, и другое не стоило того, чтобы горевать. Все, кто дал обет безбрачия, рано или поздно его нарушают; все, кто долго воздерживался, срываются; все, кто отчаялся найти любовь, когда-нибудь отдаются первому встречному. Это ничего не значит. Бриенна продолжала молчать: то ли от стыда за случившееся, то ли от обиды за подколку Джейме, то ли ей просто нечего было сказать. Сам он был только рад такой немногословности с её стороны; не о чем тут было говорить, в самом деле. Начал накрапывать дождь, и Джейме натянул себе на голову широкий капюшон, как предлог, чтобы видеть перед собой только дорогу и ничего больше. Наверное, всё-таки не стоило так говорить о женщине — особенно о той, с которой вы были близки, — но Бриенне не помешало бы поумнеть. Иначе бы она не бросалась на проклятого медведя со своим деревянным мечом наперевес так упорно. Напрасно Джейме пытался до неё докричаться: она словно разум потеряла. Оттянуть её назад за рубаху не получилось тоже: сделать это было сложнее, чем передвинуть одной рукой нагруженный обоз. Пришлось подставить ей подножку, чтобы она прекратила, наконец, рваться вперёд, и навалиться на неё сверху. Двусмысленное положение, в котором они после этого оказались, напомнило случившееся тем памятным днём, и он нервно хмыкнул: неподходящее было время, чтобы об этом вспоминать. Кто же виноват, что тот случай оказался незабываемым; а уж в плохом или в хорошем смысле — не так важно. Запах крови, звериной шерсти и гнили был удушающим. Что он вообще здесь делал? Спасал Бриенну, что же ещё. Зачем? Потому что не мог позволить ей умереть. Точно так же, как не мог позволить этой пьяной кучке ублюдков насмехаться над её жалкими попытками совладать с разъярённым животным. Не то чтобы Джейме отличался сентиментальностью, но когда смеялись над этой надоедливой и твердолобой женщиной, ему казалось, что смеются над ним самим. Замечательно. Он добился того, что теперь они действительно издевались над ними обоими. Бриенна, наконец, соизволила обратить на него внимание. — Что ты здесь делаешь? — спросила она, перекрикивая рёв бесновавшейся толпы, которой неожиданно подсунули ещё одну игрушку. — Ты ведь уехал с… — Я вернулся, — мужчина схватил её за шкирку и в очередной раз безуспешно попытался отбросить подальше от приближавшегося зверя, которого задержал брошенной в морду щепоткой песка. Проследив за его попыткой, Бриенна снова подала голос: — У тебя даже меча нет… Зачем ты сюда залез? И тогда Джейме взорвался. — Дура! — в сердцах заорал он. — Потому что это что-то меняет, ясно? Проклятье, это всё меняет, неужели ты не понимаешь, глупая ты, бестолковая женщина?! И тут, наконец, арбалетные стрелы градом посыпались на арену. Джейме тащил Бриенну всё дальше и дальше от подыхающего в агонии медведя, а та ему совершенно не помогала, только таращила глаза и до сих пор размахивала зажатым в руках бесполезным мечом. Ей несладко пришлось, если судить по многочисленным кровоподтёкам, да и вообще — оказаться в яме один на один с медведем — не то времяпровождение, которым можно было насладиться. — Он мёртв, всё уже в порядке, — сказал Джейме — просто потому, что надо было что-то сказать. Он вообще не был слишком хорош в словах утешения и поддержки, а уж говорить их Бриенне было чем-то в высшей степени странным. Но он хотя бы постарался. Впрочем, она, кажется, уже оправилась. — Видно, ты всё же вооружился, — она кивнула на торчавшие из окровавленной туши зверя стрелы. — Надеялась, что я побегу защищать тебя совсем один и с голыми руками… рукой? — спросил он и быстрее, чем она успела ответить, добавил. — Нужно уходить. Поспешим. — Спасибо, Цареубийца, — сказала она потом. Он ответил ей долгим внимательным взглядом, и Бриенна поправилась. — То есть, я хотела сказать, Джейме. Мужчина только раздражённо вздохнул. Что уж тут поделать; не будет между ними пылкой романтики, и нежных поцелуев не будет, и даже ласковых слов. Но ладонь Бриенны, широкая и мозолистая, почему-то казалась необыкновенно удобной в его руке.