Пусть будет весна. Часть 1.

      - Като-сан, у Вас что-то произошло? Выглядите Вы … Не очень. – Девушка-гример закончила сушить феном пряди золотистых волос и теперь обеспокоенно вглядывалась в синеву кругов под карими глазами.       - Плохо спал. – Коротко ответил Като. – Наложите больше грима.       Дверь в трейлер распахнулась, и на пороге появился сверкающий белоснежной улыбкой Кикучи.       -Так-так! Да наша японская звезда сегодня явно не в форме! – В голосе звучал неприкрытый сарказм. – Что, спать поздно лег, дожидаясь своего…       Мощный удар кулаком в челюсть сбил его с ног. Вторым ударом под дых Като вышвырнул соперника из трейлера. Разматывавшие бухты кабеля на площадке осветители помешали нанести третий удар, схватив за локти взбешенного актера.       - Като-сан! Остановитесь! Что Вы делаете?!       - Ублюдок! – Като рванулся из удерживающих его рук. – Не смей своим поганым ртом произносить его имя! Ты! Ты заставил его!!!!       - Заставил? – Кикучи поднялся с асфальта, вытер струйку крови, стекающую из уголка рта, усмехнулся разбитыми губами. – Это он тебе так сказал? Или… Это то, во что тебе хочется верить? Глууупый… Нет, мой юный мальчик, твой снежный принц уехал вчера со мной по доброй воле. Ну, так о каком насилии может идти речь?       Потирая затылок, ушибленный при падении, Кикучи повернулся к помощнику режиссера, успевшему прибежать на крики.       - Передайте режиссеру, что я беру на сегодня выходной. Кое-кому не мешало бы охладить свои пылкие чувства ледяным душем правды.       Оглянулся назад.       - Твой ненаглядный вчера сказал мне, что между вами нет никаких обязательств. Так что любовь, которую ты сам себе нарисовал и придумал – лишь в твоей голове. Если тебе так нравится обманываться – беги домой и умоляй своего красавчика больше тебе не изменять. Глядишь, повезет... Но мои личные наблюдения говорят о том, что брюнеты – они такие… непостоянные!       Кикучи давно скрылся из виду, а Като все еще стоял, сжимая кулаки и пытаясь выровнять сбившееся от ярости дыхание.       Кем ты себя возомнил?! Кто дал тебе право врываться в мою собственную жизнь, ломать ее, касаться своими грязными пальцами… О, неееет!       Перед глазами вновь и вновь всплывали багровые пятна засосов на шее у Иваки, его невидящий взгляд, поникшие плечи и выражение страдания на лице.       Говоришь, он был с тобой по доброй воле? А хотя бы и так. Это его выбор и его право. Да только я знаю, что Иваки, мой Иваки – никогда не причинил бы мне боль намеренно и осознанно. Я понятия не имею, что ты сделал с ним, тварь, опоил или одурманил, но мужчина, стоявший вчера передо мной в ярком освещении ванной комнаты, был совсем не тем, с которым я уходил на проклятую вечеринку.       Кикучи… Ты можешь говорить о моей любви все, что тебе заблагорассудится, но то, что произошло накануне, с рук тебе не сойдет, обещаю.       После первой бутылки виски идея перебраться с кровати на толстый ковер, покрывавший пол в номере, показалась Кикучи не такой уж и абсурдной.       Опрокинувшись на спину, он лениво помахивал в воздухе стаканом, помутневшим взглядом разглядывая ничем не примечательный потолок под гулкий перестук кубиков льда.       - Тэтсу сбежал. – Размышлять вслух оказалось очень увлекательным занятием. Таким же, как и парой часов раньше – швыряние в стену всего, что могло попасться под руку взбешенному актеру. Пол усеивали осколки разбитого торшера, обломки картин, раскрошенная вдребезги гостиничная посуда. Лежать среди этого хаоса было крайне неудобно, но черт его разберет, это внутреннее состояние души… - Все вы сбежали. Ну и хрен с вами!!!       - Я думал, что ты другой. Ик. – Телефонная трубка, брошенная в кресло, молчала. – С-с-сука! Беспородная шавка! Вы все одинаковые… Вползаете в душу, как змеи… Ик. Сворачиваетесь клубком, обвиваете кольцами сердце и жалите. Где ты сейчас??? Трахаешься со своим блондином? Смеешься надо мной? Нееет, вы вдвоем смеетесь – как славно провели меня… Ик.       Сделал глоток. Разбитые губы защипало от крепкого алкоголя. Кикучи поморщился. Мелкий недоносок Като ударил его. В самую сердцевину самолюбия. Кто бы мог подумать, что он так отреагирует на пару колких шуточек? Где ожидаемая реакция – слезы, сопли, недоверие во взгляде? Нет, этот поганец просто взял и зарядил своим кулачищем – на глазах у всего обслуживающего персонала. - Ничего, детка, ты пока еще не знаешь, с кем связался. Я тебя сгною. На этой же съемочной площадке. Ик.       Телефонная трубка, брошенная в кресло, молчала. Уровень виски во второй бутылке Macallan медленно и верно понижался, близясь к нулевой отметке. Стрелки на настенных часах показали полдень.       - А знаешь, Генри, - Кикучи в очередной раз слабо махнул стаканом, имитируя чоканье с невидимым собеседником, - Ты и впрямь был лучшим из всех. Так обвести меня вокруг пальца… Ничего. Я вернусь, спустя месяц. Я отыщу тебя, даже если ты сбежал на Северный полюс. Я найду твое тельце, в какую глубокую нору оно бы ни закопалось, и тогда уже ты – ик! – будешь отвечать на мои вопросы…       Протяжно застонав, среди обломков, осколков и крошева, Кикучи стиснул зубы и сжал в руке стакан из толстого стекла, наполненный виски, стоимостью недельного проживания в гостинице. Ничего не помогало.       Генри.       Генри.       Генри.       Телефонная трубка, брошенная в кресло, издала характерную мелодию.       Кикучи подобрался, отшвырнув в сторону полупустой стакан.       Мик нашел тебя? Ты решился позвонить? Ну-ну, мальчик мой, давай послушаем, что же ты захочешь рассказать мне на этот раз… Чем упрекнуть… В чем признаться…       Голос в трубке сбивчиво и невнятно повторял одну и ту же фразу.       - Кацуя… Забери меня отсюда. Забери меня. Забери меня…       Внезапно сердце в груди забилось так бешено, что стало нечем дышать. Хмель выветрился из головы почти мгновенно, оставив после себя лишь гадкое послевкусие во рту.       - Успокойся. Скажи, где ты. Адрес. Дай мне адрес. Генри, чертов адрес!!!!       - Мотель на Вест-роуд… Крайний. – Тихий всхлип в трубке заставил Кикучи коротко выдохнуть воздух сквозь сжатые зубы. – Кацуя… Мне больше некому было позвонить. Забери меня отсюда. Пожалуйста…       - Все будет в порядке. Ты цел?       - Не уверен… Кажется, сломана пара ребер. А может, и еще чего…       - Потерпи. Сейчас за тобой приедет Мик. Будь на связи! Я перезвоню.       Если бы кто-нибудь заглянул сейчас в номер знаменитого американского актера, он был бы изрядно удивлен.       - Мик. Мотель на Вест-роуд. Крайний. У тебя есть десять минут. Где-то в нем находится Генри, судя по всему, избитый и … Не знаю. Не спрашивай. Если тебе дорога твоя карьера менеджера при известном актере, я жду от тебя звонка… Так. Сейчас десять минут первого. Не перебивай. Я жду от тебя звонка в половину первого, иначе можешь считать, что я тебя уволил. Ага. И контракт со студией расторг. Да-да, и на своей толстой шкуре тоже можешь крест поставить – я вернусь и пущу ее на барабаны.       Положив трубку, Кикучи трясущимися руками достал из бара бутылку ледяной минеральной воды, зубами отвинтил крышку и залпом выпил содержимое. Снова взял в руки телефон.       - Генри, ты слышишь меня?       - Да… - Дрожащий голос словно ножом полосовал нервные окончания.       - Потерпи, малыш. Мик уже едет.       - Точно?       - Разве я когда-то обманывал тебя?       - Поговори со мной.       - Конечно. Я… Я приеду скоро. И… Генри, я надеру тебе задницу! А хочешь, я привезу тебе из Токио настоящую катану? Или юкату? Или гэта? Хочешь? Здесь на каждом углу – сувенирная лавка. Генри, не молчи! – Кикучи слабо осознавал, что именно несет в телефонную трубку, прижатую к плечу. Сам он поспешно одевался, мысленно прикидывая, успеет ли купить билет на самолет. Времени на заказ частного рейса не оставалось.       - Я не молчу. – Генри всхлипнул так горько, что сердце на секунду оборвалось и упало в пропасть. – Кацуя, все в порядке. Если вдруг со мной что-то случится до приезда Мика…       - Да что с тобой может произойти, болван? – Ох, как тяжело было произносить все это саркастически, имитируя прежнего Кикучи! – Умрешь? Только посмей. Малолетка…       - Ты простишь меня? – Казалось, в голосе собеседника совсем не осталось сил. Кикучи мысленно выматерился. Где этот чертов Мик?       - И не надейся. Сейчас Мик приедет, отвезет тебя на виллу, или в больницу, пусть сам решает, насколько потрепана твоя продажная шкуренка…. Затем я прилечу – и мы с тобой поговорим.       - Напугал ежа голым задом…- Даже за тысячи километров в голосе Генри была слышна слабая улыбка.       Очередной вдох. Черт побери высокое качество связи – в трубку ворвался клекот, издаваемый легкими.       - Генри!       - Кацуя, скажи… Если бы не этот твой Тэтсу… Ты смог бы однажды полюбить меня?       - Ты задаешь слишком много вопросов для засранца, который посмел нарушить все мои указания, свалил из дома и расторг договор!       - Ответь.       - Твою мать!!! Вчера я выпустил на свободу этого глупого Иваки, оставив твою «фарфоровую куклу» нетронутой, сегодня я позволил его любовничку разбить мне физиономию, я разнес вдребезги гостиничный номер потому, что ты не позвонил мне… Уехал. Исчез. Я пьян!!! Я синее изоленты на проводах!!!! Мой менеджер несется сейчас к тебе потому, что я пообещал пустить его шкуру на турецкие барабаны! Генри… - Кикучи остановился. Улыбнулся своим мыслям. Прошептал в трубку горячо и нежно: - Смог бы я полюбить тебя? Ни-ког-да… Ни за что… Такие, как ты, приходят глухой ночью, воруют сердце, опутывают его цепями, навешивают замки и исчезают, причиняя боль…       - Ты… Ты ничего не сделал с Кёске? – В хриплом голосе послышались недоверчивые нотки.       - Ну, разве что репутацию подпортил… Генри, я не трахал его. И не думаю, что смог бы. Ты основательно съел мне мозг разговорами о мести и любви. Больше всего на свете в эти дни мне хотелось… И хочется… Наказать тебя за непослушание. – Кикучи вслушивался в неровное дыхание, ожидая…       Ну, наконец-то. На заднем фоне раздался грохот – судя по всему, Мик с ребятами выломал дверь, в телефонной трубке наступила тишина, перемежаемая шорохами и голосами на заднем фоне.       - Кикучи, ты здесь?       - Да, Мик. Говори.       - Жив.       Господи Иисусе всемогущий, пресвятая дева Мария, благодарю за то, что спасли…       - Ребра?       - Не только. Кикучи, на нем места живого нет. Я прихватил с собой нашего дока. А тот, в свою очередь, как чувствовал – пригнал реанимационную машину.       - Как?... - Да откуда я знаю?! – Взорвался, обычно терпеливый, Мик. – Хорошо, что ты его не видел! Давай вытащим мелкого с того света, а потом задавай ему вопросы – сколько влезет! Вплоть до того, в каком году первые поселенцы прибыли в Америку!       - Мик, я собираюсь прилететь.       - Э, нет, дорогой мой. - Впервые за много лет сотрудничества его персональный менеджер позволил себе такое обращение и столь вольные интонации. – Ты будешь сниматься в японском фильме, а я – поднимать на ноги твоего… возлюбленного. Ты меня чем пугал, пока я сюда несся? Разрывом контракта? Так вот, я его сам расторгну, если ты хоть посмотришь в сторону Америки до конца съемок. Ясно?       - Да.       - От тебя здесь толку сейчас… - Мик смягчился. – Он, если повезет, не раньше, чем через две недели на ноги встанет. Без понятия, что здесь произошло, но живым он явно сдаться не планировал.       - О чем ты?       - Да тут, как на скотобойне, все кровью залито. Мальчишка сопротивлялся. Били его конкретно. Несколько часов без перерыва. Кикучи, я не железный. Пусть он сам тебе потом расскажет, что тут произошло. Если захочет. Но мое мнение – пацан просто не дал.       - Мик…       - Ха! Можешь не продолжать. И, знаешь, что? Я бы и без тебя это сделал.       - В коробочке. Подарочной… - Кикучи проскрипел это, представляя себе нежную кожу с проступившими на ней кровоподтеками.       Распростертое тело. Умоляющий взгляд влажных потемневших глаз. Пришлось потрясти головой, чтобы развеять четкое ощущение дежавю. Это уже было!!!! Было… Буквально этой ночью.       - Обойдемся без нарядной упаковки. Я найду этого урода на Феррари, не сомневайся.       - Постарайся, Мик!       Кто там говорил о расплате, Кикучи? Ты? Вот она и наступила. Око за око, зуб за зуб, высшая справедливость. Отнял у другого – будь готов к тому, что отнимут и у тебя.       Хорошее настроение, в котором с утра пребывал Урушизаки, не могло испортить ничто – ни пригоревшие тосты, ни отсутствие в кране горячей воды, ни дыра, прожженная утюгом в новой рубашке. Сегодня был ЕГО день!       Стоя у зеркала, Урушизаки улыбнулся своему отражению. Сейчас он возьмет пакет с фотографиями, заведет мотоцикл и отправится на работу. Представив, как вытянется от изумления лицо главного редактора, парень довольно ухмыльнулся, нацепил солнцезащитные очки, прихватил загодя приготовленный пакет и вышел из дома.       Кстати. Отчего бы по дороге не заскочить в АВС-Компани? До чертиков любопытно взглянуть на Като – как он, после вчерашнего? В том, что его кумир осведомлен о происшедшем, Урушизаки не сомневался. Этой ночью он проследил за полураздетым Иваки, севшим в такси, «довел» его до самого дома и совершенно точно знал, в каком состоянии тот должен был явиться в собственную квартиру.       Крики, раздававшиеся из кабинета главного режиссера, были слышны еще на лестничной площадке. Урушизаки замер, предчувствуя новую сенсацию. Так и есть, не ошибся.       - Что значит –отказывается сниматься с Кикучи-сан? Кем он себя возомнил?7!!       Грохот и падение чего-то тяжелого, нецензурные выражения, топот ног.       - Нет, это ни в какие ворота не лезет. Найдите этого идиота и объясните ему популярно, что съемки идут уже третью неделю, и ему не поздоровится, если он сорвет график хотя бы на один день!!! – Кто-то грозно засопел, а потом добавил вполголоса:       - Если этот мальчишка решил повыделываться… Или поставить нас перед выбором – он или Кикучи Кацуя… Можете ему передать, что он вылетит из мира кино. И не просто вылетит – я сам лично гарантирую ему волчий билет. Ни одна студия не захочет работать с человеком, который разбрасывается такими ролями. Все. Так ему и передайте.       - Хорошо. А продюсеру-то что говорить?       - Да что хотите!!! – Голос снова сорвался на крик. – Скажите, что Като Ёдзи укусила бешеная муха! Волчанка у него! Мания величия! Приступ звездной болезни!!!! Все, вон отсюда!       Урушизаки прислонился к стене. Сердце колотилось, как ненормальное.       Так вот каков поворот событий!       Твой любовничек, видать, приволокся домой с гордым видом и предпочел не вдаваться в подробности своего отсутствия. Правильно, зачем объяснять собственную глупость? Гораздо проще оставить человека, который переживал и беспокоился о тебе, в полном неведении. Пусть сам себе придумывает, что хочет… А затем пускает под откос карьеру, собственную жизнь, чувства, в конце концов!!! Ох, черт, Иваки-сан, ты – слизняк! И что Като нашел в тебе? Выйдя из здания, Урушизаки завел мотоцикл и направился в сторону редакции.       Странное чувство. Вроде бы и решил все вчера…       Нет. Меня это не касается.       Я не позволю себе в очередной раз отказаться от своей мечты!       Урушизаки… Во имя любви к Като…       Резко затормозив, он снял с головы шлем, достал из багажника мотоцикла пакет с фотографиями… С тоской уставился на него. Ничего не поделаешь. Придется возвращаться.       - Кикучи-сан, у нас небольшое недоразумение…       - Что на этот раз?!       - Скорее всего, съемки придется отложить на некоторое время – до урегулирования вопроса с Като Ёдзи.       - А с ним-то что? – Злости как не бывало. Кикучи встревожено вслушался в голос режиссера, гадая, что могло произойти на площадке после их утренней драки.       - Он отказался от съемок… С Вами.       - Хм. Понятно. Сообщите мне, когда он вернется в сознание.       - Вы не будете?..       - Я не собираюсь давить на вас условиями контракта и сроками. Можете передать продюсеру, что я подожду, пока мистер Като придет в себя.       Надо же… Этот идиот решил пожертвовать своей актерской репутацией… А ты, Кацуя? Смог бы так? Десять лет назад? Отказаться от всех благ, которые сулил тебе кинематограф, забрать Тэтсу, уехать туда, где никто ничего не знает о каком-то там Кикучи, и просто – жить? Мальчишка оказался мужчиной больше, чем ты.       В кабинете главного режиссера толпилось десятка два людей. Милая девочка-секретарь сбилась с ног, подавая то чай, то кофе.       - Я уже говорил с ним… - Удрученный Канэко не смотрел на остальных. – Бесполезно. Единственное, что я смог понять из потока ругани – это то, что Кикучи чем-то зацепил его.       - Что за детский сад?! – режиссер устал бегать вокруг стола и опустился в кресло, напротив Канэко. – Скажи, что еще ему надо, твоему Като? Главная роль, гонорары, реклама, известность, да ему все его выходки с рук сходят! Нет, это невыносимо! Поговори с ним еще раз!       - Не буду. – Канэко допил остывший чай и открыто взглянул в глаза режиссеру. – Оставьте Като Ёдзи в покое. Я хорошо знаю его и могу сказать одно – он не такой человек, который пустит под откос свою карьеру по пустяковым причинам. Значит, эта ваша американская звезда его допекла.       Урушизаки вытер пот со лба. Не утро, а сплошная беготня.       С улыбкой взглянул на белый пластиковый конверт в руках.       - Давай, парень! Может быть, ты никогда не станешь звездой репортажей… И твое имя не будут печатать под статьями на центральных разворотах газет. Может быть, мир так и не узнает, кто ты такой. Но это не важно. – Урушизаки сглотнул от нахлынувшего чувства печали. – Важно то, что ты останешься в своих глазах человеком. А не фальшивкой и подделкой.       Прошептав это, словно заклинание для храбрости духа, он просунул конверт под тонкую щель между полом и дверью, громко постучал и опрометью бросился вниз по лестнице.       Не имеет значения, оценишь ли ты мой поступок. Любовь измеряется совсем по-другому. Будь счастлив, Като!       - Это еще что? – Режиссер с удивлением взглянул на белый конверт, положенный перед ним кем-то из помощников.       - Лежало под дверью.       - Ну-ка, ну-ка… Цепкие пальцы разорвали пластиковую оболочку, на стол упала россыпь фотографий.       С самой верхней на присутствующих посмотрели распахнутые в безмолвном крике бездонные черные глаза.       Время остановилось.       Кикучи, разрывающий ворот рубашки.       Кикучи, заламывающий руки.       Кикучи, впивающийся зубами в белоснежную кожу.       Кикучи…       Взметнувшаяся рука Иваки, перехваченная в воздухе.       Кикучи, торжествующий над обнаженным телом.       Кикучи, нависающий над лицом, с которого смотрят прямо в камеру распахнутые безмолвном крике бездонные черные глаза.       Телефонный звонок нарушил тишину, длящуюся уже несколько минут.       - Слушаю. – Трубку взял Канэко.       - Получили фотографии? – Голос на другом конце линии был серьезен и сосредоточен.       - Да… А… Кто Вы? Откуда у Вас эти снимки?       - Неважно. Я хотел с Вами о другом поговорить.       - О чем?       - Я тут краем уха услышал, что Като Ёдзи отказывается сниматься с этим… Кикучи. Надеюсь, теперь вам понятно, почему?       - Без сомнения. – На долю секунды Канэко представил себе Като-сан. М-да… Не хотел бы он сегодня утром оказаться на месте американца!       - Ну так вот… Вы же не думаете, что я вам оригиналы фото отдал?       - Не сомневаюсь, что нет.       - Подумайте, что произойдет с компанией, если я решу опубликовать это… Скандально известный актер Кикучи Кацуя, приглашенный вами для съемок в фильме «Танцующий обнаженным» - жестокий насильник!       - Понимаю. Согласен. Эти снимки хоть как-то объясняют, что произошло.       - Ну, вот раз они объясняют, потрудитесь сделать так, чтобы карьера Като Ёдзи не пострадала. Пардон, уважаемый, не могу больше с вами разговаривать – работа ждет! Рассчитываю на понимание, в противном случае…       В трубке раздались короткие гудки. Канэко подскочил к окну и увидел, как от крыльца здания отъезжает мотоцикл. Будто чувствуя его взгляд, седок в шлеме обернулся, помахал рукой, прибавил газу и скрылся из виду.       Оставалось всего одно незавершенное дело.       Прислонившись к мотоциклу, скрестив руки на груди, Урушизаки ждал.       - Иваки-сан, одну минуту, я сейчас распоряжусь насчет машины! – Хрупкая миловидная женщина с каштановыми шелковистыми волосами до плеч распахнула двери перед хмурым актером и отошла, набирая номер в трубке телефона.       - Иваки-сан, доброго дня Вам!       Насмешливый голос за спиной.       Обернулся.       Ну, вот оно и началось. Тот самый, вчерашний незнакомец. Плевать. Перед смертью не надышишься.       Иваки выдохнул, расправил плечи и шагнул навстречу папарацци, сжимающему в руках плотный белый конверт.       - Что Вам нужно?       - Неважно выглядите. – Ехидная ухмылка на юном лице.       - Если Вы пришли сюда ради встречи с Като-сан, вынужден Вас огорчить – его рядом нет.       - И не будет. Если кое-кто не пошевелит немного своими извилинами и не сделает то, что должен сделать.       - Эээ.. Вы о чем?       - Иваки-сан, держите. – Юноша протянул пакет, позволяя Иваки заглянуть в него, увидеть содержимое, побледнеть и отшатнуться. – Да бросьте… Вчера нужно было думать.       - Вы собираетесь меня шантажировать? – Иваки развеселился весельем приговоренного к смерти, увидев, ЧТО именно будет опубликовано в газетах спустя несколько часов. В том, что репортер явился сюда торжествовать над поверженным соперником, он не сомневался ни минуты.       - Знаете… Смотрю на Вас и в очередной задаюсь вопросом – ну что он в Вас нашел? – Урушизаки вновь взглянул в серое небо, вздохнул. – Разве что Вы все же хоть немного его любите… Раз так паршиво выглядите с утра. Да видел я, что он ночью уехал… Не нужно изображать вежливое недоумение – я о вашей паре все знаю… А Вы?       - Не понимаю.       - Да куда уж Вам. Вы же с утра на съемки поехали, и плевать, что вчера – вот это… - Указательный палец ткнул в сторону пакета с фотографиями. – Забирайте. Я не собираюсь нестись в газеты и публиковать там фотографии. Подумайте лучше о том, что Като-сан отказался от съемок в «Танцующем обнаженным».       - ЧТО?!!!!       Урушизаки с удивлением посмотрел на побледневшего актера, судорожно хватающегося за горло.       - Что слышали! Эй! Эй!!! Вы куда?!       Кикучи сидел в кресле, уставившись в одну точку. Мысли бежали по кругу, словно заведенные.       Мик рассказал о том, что произошло в номере мотеля «Павильон Инн» на Вест роуд. ***       Выкидыш помойки, значит. Горячий, спекшийся комок в груди не давал ни вдохнуть, ни выдохнуть.       Отлично, Генри. Сказки про Золушек и прекрасных принцев если и существуют, то только в воображении Шарля Перро. С чего ты решил, что и тебе обломится кусочек счастья? Лучи заходящего солнца золотили мускулистую мужскую фигуру. Генри стоял с легкой улыбкой на лице, оценивая «работодателя», которому приглянулась его задница. - Здравствуй. Крепкая ладонь коснулась его пальцев, слегка сжала и отпустила. Синие глаза в обрамлении пушистых ресниц поймали взглядом пристально наблюдающие серые, стальные… Генри сделал шаг вперед, еще не предполагая, что нужно было – назад. Бежать. От этого взгляда. От этих рук, дарящих то жгучую боль, то обжигающее удовольствие, от губ, то уводящих в рай, то опускающих в ад.       - Здравствуйте, мистер Кикучи.       - Мик уже озвучил Вам условия договора?       - Да.       - Вы согласны?       - Да.       Жесткие пальцы обхватили его затылок, притянули к себе, заставляя задрать голову вверх, а затем касание твердых мужских губ утянуло Генри в водоворот, слаще которого не было в его жизни…       Залпом опрокинув в себя очередной стакан с каким-то недорогим, но основательно выносящим мозги, пойлом, Генри обвел взглядом клуб, в котором сидел уже два часа. И чем больше сидел, тем больше понимал – больше не будет никаких девочек. Ни молодых, ни в возрасте, ни богатых, ни бедных.       Выкидыш помойки.       - Не возражаешь, если я присяду?       Повернув голову, Генри увидел…       Охтыжблин!       Килограмм под сто равномерно распределенных по телу мышц, уложенных в великолепную фигуру.       Обладатель всего этого достояния склонился, обдав запахом терпкого дорогого парфюма, потерся носом о гладко выбритую кожу чужих скул.       - Я – Орфей. Хочешь быть моей Эвридикой?       - Чего???       Спустя пару бокалов «мохито» на пустой желудок, вперемешку с голубенькими таблеточками («на счастье», как выразился новый знакомый), Генри уже рыдал над трогательной историей Орфея, спустившегося в подземное царство смерти за своей возлюбленной.       - Поехали со мной! – Жаркий шепот шекочет ухо. Перед глазами все плывет и кружится.       Ты меня бросил.       Трогательно обрабатывал ссадины, оставленные твоими шлепками, раствором перекиси водорода. Перецеловывал каждый сантиметр кожи в синяках. Баюкал на коленях, когда я из принципа вредничал и «выпрашивал» больше положенного. Я привык просыпаться и видеть взгляд твоих серьезных серых глаз.       Боль от твоих шлепков – ничто в сравнении с болью от того, что ты бросил мне деньги и отбыл покорять этого своего… Кёске.       - Поехали!       - Я покажу тебе вход в царство мертвых…       Происходящее показалось мне до того веселым и интересным приключением, что я согласился заехать в супермаркет за текилой и лимонами.       Согласился сбежать через черный ход мотеля на Оушен-парк, зная, что по пятам за мной с самого выхода из клуба следуют овчарки Мика.       Согласился пересесть в пыльный «корвет» серого цвета, на пассажирской двери которого отсутствовала ручка.       И лишь тогда, когда грубые руки коснулись моих ягодиц, я очнулся. ***       - Он садист, однозначно. Бил до кровоподтеков, но так, чтобы пацан не окочурился раньше времени. Сломаные ребра – это мелочи… Он об него сигареты тушил… Генри все бормочет про Эвридику какую-то… И про то, что нельзя оборачиваться… В общем, сейчас у него на животе вертикальная полоса ожогов. Хрен его знает, что этот козел пытался выжечь на теле, но боль, должно быть, адская. Плюс сотрясение мозга, вывих лодыжки – похоже, парня за ногу дернули резко, когда он уползти пытался…       - Хватит!!!!       Крик Кикучи был слышен далеко за пределами гостиничного номера.       Швырнув, не глядя, таксисту деньги, Иваки выскочил из машины и помчался к своему дому.       Нажал на кнопку лифта, не обращая внимания на привставшего в удивлении консьержа.       Бросился к лестнице черного хода, и, перескакивая через три ступеньки, понесся вверх так, будто от этого зависела его жизнь.       Дрожащими руками вставил ключ в замочную скважину, повернул, надавил и ввалился в прихожую, тяжело дыша.       Вот он. Сидит на диване в гостиной.       Облегчение навалилось так резко, что Иваки опустился на пол у входной двери.       Като повернул голову на раздавшийся шум. - Рано ты сегодня… - Безразлично. И насмешливо.- Вчера гораздо позже пришел.       Как он поднялся с пола и подлетел к дивану, Иваки помнил плохо.       Зато хорошо ощутил, как его ладонь с размаха впечатывается в щеку все еще сидящего Като.       Звук пощечины был громким.       Голова Като безвольно мотнулась в сторону.       - Быстро же ты узнал! – Все та же насмешка, все тот же отстраненный взгляд.       - Ты что творишь?! – Иваки сгреб любовника за ворот футболки, вытряхивая из мягких диванных подушек и вжимая в стену. – Я тебя спрашиваю – ЧТО. ТЫ. ТВОРИШЬ?       - Ничего особенного. Я отказываюсь работать с Кикучи Кацуей – вот и все.       - Работать отказываешься???       Иваки отпустил Като и устало сел на пол у его ног.       - Ты… Ты!!!! Ты помнишь, с чего мы начинали? Забыл? А я – нет. Кто дал тебе право быть настолько неблагодарным по отношению ко всем тем, кто разглядел в тебе актера, а не просто кусок мяса, способный долго и качественно заниматься сексом на камеру?! Ты не имеешь права!       - Я не понял, а ты-то с чего бесишься? – В голосе Като по-прежнему сквозил холод.       - Да с того, что не могу понять – зачем ты все это делаешь? Ты что, идиот? Ты вообще хоть немного понимаешь, что отказываясь сейчас от съемок, ты ставишь крест на своей будущей карьере? Никто!!! Никто больше не даст ни единого шанса актеру, разбрасывающемуся ролями! Ради чего мы с тобой выбирались из этого болота? Чтобы ты одним махом перечеркнул все, к чему мы стремились? Ответь мне – ради чего?!       - А если не ради чего, а ради кого? – Като опустился рядом.       - Ради меня? – Иваки горько улыбнулся. – Я этого не стою, поверь. От меня одни проблемы. Я больше не хочу причинять тебе боль.       - Боль? Да что ты знаешь о боли?!!! – Голос Като был тихим и полным гнева. – Я лучше пойду обратно сниматься в порно, туда, где на теле не остается ни одного места, не показанного камерой, чем еще раз испытаю боль при виде тебя с другим мужчиной! Так что, дорогой мой, плевал я на карьеру. Думаю, у меня и дворником неплохо получится.       От бессилия у Иваки закружилась голова.       - Все бесполезно, да? Что бы я ни сказал тебе сейчас – о том, что я глупец, о своих чувствах, о том, что ты не должен совершать эту ошибку – все бесполезно?       Като протянул руку и взял Иваки за подбородок.       - Посмотри на меня.       Черные глаза встретились с карими.       - Иваки… - Голос Като был серьезным и слегка дрожащим. – Так что ты сейчас хотел сказать?       - О том, что ты совершаешь ошибку!       - Нет. До этого.       - О том, что я глупец…       - Кёске! – Като встал перед Иваки на колени. – Ответь мне. Только честно. Что ты хотел мне сказать?       - Я люблю тебя.       - Еще.       - Я люблю тебя…       - Пожалуйста… Скажи это еще раз!       - Я люблю тебя!!!       Теплые пальцы коснулись губ Иваки.       - Тшш.. Больше ничего не говори. Мне кажется, я сейчас умру от счастья…       Иваки замер, чувствуя, как пальцы скользнули ниже, в ворот рубашки, расстегивая пуговицы.       Внезапно возникло ощущение свободы.       Больше нечего бояться.       Я люблю Като. И если завтра весь мир ополчится против нашей любви так, как ополчился против Кикучи и Тэтсу, я не сдамся. Я буду бороться за него, потому что он – мое счастье, мое сердцебиение, мой кислород, жизнь, текущая по моим венам. Я никому его не отдам. Он мой.       Внезапно с души Като свалился тяжелый камень, и все стало на свои места.       Больше нечего бояться.       Мальчик с печальными глазами и заледеневшим сердцем сдался и полюбил своего Като, позволил себе жить и чувствовать… Я никому его не отдам. Он мой.       - Я люблю тебя…       Шорох скользящей вниз ткани.       - Люблю тебя…       Нежный поцелуй перерос в требовательный, затягивая в водоворот безумия.       Казалось бы – это уже было. Те же самые губы, те же самые пальцы, тот же привкус меди во рту. Иваки притянул к себе золотистый затылок, вдавливаясь в губы Като сильнее, жестче, целуя его до нехватки воздуха в легких.       - Като… Я хочу тебя… - Стон, вырвавшийся на полу-вздохе.       Подхватив на руки ослабшее от нервного напряжения тело, Като поднялся и направился в свою комнату.       - Обещаю… – Бережно опустил на кровать. – Ты не уснешь сегодня, сладкий…       Звяканье пряжки ремня на чьих-то джинсах. В переплетении чувств, звуков, тел, сложно разобрать – на чьих именно.       Проскальзывая языком в горячий рот Иваки, Като ощутил, как подаются навстречу его бедра.       - Я хочу тебя!!!       - Тише… Тшш…       - Я не хочу тише… Возьми меня!!!!       Ощутимо прикусил язык, показывая серьезность своих намерений.       Вырвавшись из сладкого плена губ, Като почувствовал, как истекает смазкой. Член подергивался, давая понять, что не выдержит долгого марафона – слишком велико было желание.       Прохладные пальцы обхватили его за основание и нежным движением вверх-вниз подвели к точке, за которой оставалось только одно.       Гибкое тело скользнуло вниз, по простыне, опускаясь между ног, набухшей головки коснулись губы, приоткрылись, вобрали в себя, Като издал хриплый крик. Двинулся бедрами вперед – раз, другой, третий, и излился прямо в эту горячую влажность, ощущая, как охватывает член жаркий, будто бархатный, рот, Втягивающий, всасывающий, глотающий…       Дернулся назад. Взглянул в темные глаза, полыхающие желанием…       - Хочешь?       - Хочу.       - Кёске, ты сводишь меня с ума.       Член, только что выплеснувший первую порцию спермы, стоял, даже не думая опадать, покачиваясь, налитый кровью и увитый вздувшимися венами.       Встав на четвереньки, широко разведя ноги и выгнув спину, Иваки притянул Като к себе, ощущая, как с головой накрывает приблизившийся вплотную шторм.       Опустил руку, нащупал горячее, набухшее, подтекающее, изогнулся, подтягиваясь ближе, смазал нежное отверстие полураскрытых мышц зачерпнутой в горсть смазкой, буквально стекающей по своему собственному стволу, резко подался бедрами назад, насаживаясь сразу до самого основания.       - Ооох…       - Больно? – Като замер, притянув к себе упругие ягодицы.       Вместо ответа Иваки взял его за руку, положил на свой член.       - Разве это похоже на то, что мне больно?       Невозможно было сдержаться.       Невозможно было оставаться нежным.       Като ворвался в тугую сердцевину, чувствуя, как раздвигает головкой тоненькие стенки. Ммм…       Еще.       Еще!       Еще!!!       Да, вот так. Двигайся, сладкий! Стони, комкай простыню, выкрикивай мое имя, не сдерживаясь, не останавливаясь, требуя глубже и глубже! Твои мышцы сжимают меня, и я чувствую, что ты вот-вот кончишь.       Не выдержав напряжения, ноги подломились в коленях, Иваки прогнулся еще сильнее.       Не прекращая мощных толчков, Като скользнул рукой вниз, под живот, обхватил подрагивающий член, ласкающим движением провел по головке, пощекотал уздечку, испытал очередной прилив животного желания, почувствовав, как новая порция смазки выплескивается наружу.       Вошел так глубоко, как только было можно, шлепнув бархатистой кожей яичек по промежности, надавив на чувствительную точку внутри, ощущая, как содрогнулось от удовольствия тело под ним.       - Еще!       - Да, сладкий. Попроси меня…       - Пожалуйста, еще!!!       Оргазм накрыл одновременно.       Не выходя из восхитительно-упругой попки, Като притянул к себе Иваки и лег на спину, укладывая тяжело дышащее и такое желанное тело на себя.       Мазнул сложенными лодочкой пальцами по впалому животу, собрал остатки теплого семени, облизал.       - Какой ты вкусный, любимый мой…Продолжим?       Спустя несколько часов, усталый, но счастливый Като, опершись на локоть, разглядывал засыпающего у него под боком Иваки.       - Сладкий...       - Ммм?       - Насчет вчерашнего...       - Расслабься. Ничего не было. Он не тронул меня. Хотел, но... В его жизни был очень тяжелый период, когда его собственную любовь к мужчине уничтожили сплетни и общественные предрассудки. Он всего лишь ненавидит нас за то, что нам все досталось на блюдечке.       - Ха! На блюдечке... Знал бы он...       - Думаю, он уже это понял. Может, он и мерзавец, но что-то человеческое в нем осталось.       - Иваки!!! Может, хватит уже говорить о нем?!       - Вообще-то ты первый начал. - Иваки улыбнулся, обнял насупленного Като, притянул к себе, устроился поудобнее на загорелом плече и уснул.       Телефонный звонок раздался глубокой ночью, когда Кикучи спал, свернувшись клубком посреди огромной кровати.       - Я звоню, чтобы сказать тебе спасибо!       - И тебе доброго вечера, Генри. – Мягко ответил Кикучи, кутаясь в одеяло.       - Извини за кучу проблем, которые я тут успел тебе создать.       - Тогда ты не по адресу, это Мика нужно благодарить.       - Да? – Казалось, Генри растерялся. – Ну, тогда… Извини, что разбудил.       - Генри…       - Что?       - Ты больше ничего не хочешь мне сказать?       - Я?... Мммм… Нет.       - Тогда спокойной ночи. Поправляйся там. Ну, и будь в клубах аккуратнее.       Кикучи положил трубку с чувством спокойствия.       Все справедливо. Я вернул то, что забрал. Генри – не моя собственность. Он должен сам решить.       Когда через пять минут телефон зазвонил вновь, Кикучи не сдержал вздох облегчения.       - Кацуя, ты редкостная дрянь!       - Нууу… Надо бы узнать у Мика, что там за озверин тебе вкололи.       - Хватит тут на него стрелки переводить ! Это ты меня спас!       - И поэтому я – дрянь? – В голосе Кикучи раздались так знакомые Генри ленивые интонации.       - Именно! Когда ты приедешь – я надеру тебе задницу!       - Точно, озверин. В больших дозах.       - Ты ничего не хочешь мне сказать?!       - Я?... Ммм… Нет.       - Кацуя!       - Генри, спал бы ты… Тебе сейчас как раз нужен сон оздоровительный.       - Ну, пожалуйста…       Интонации в голосе Генри заставили сердце Кикучи биться быстрее.       - Что – пожалуйста? – Не стоит расслабляться, это может быть…       - Хорошо. Я первый. Кацуя, я… люблю тебя. Ты мне нужен. Ты ведь вернешься ко мне?       - С учетом того, что ты сейчас будешь проходить курс реабилитации на моей вилле, я просто вынужден буду вернуться к тебе.       - Ты действительно редкостная дрянь, Кацуя. Но, знаешь… Я научился с тобой бороться. Если ты сейчас не скажешь мне, что ты думаешь по поводу нас с тобой, я соберу свои бинты и капельницы и уйду отсюда!       - Не получится! – Кикучи злорадно ухмыльнулся. – Помимо молодчиков Мика, виллу охраняет Мануэла. И без моего согласия ты вряд ли сможешь пройти через полтора центнера живого веса со сковородкой в руках.       - Узурпатор. – Буркнул Генри, вспомнив габариты Мануэлы.       - Я тебя тоже люблю. – Кикучи задумчиво почесал трехдневную щетину на лице. – И не спрашивай, почему. Может, потому что ты – болван?       - А может, потому что болван – ты?       - Может, и так. Обещай, что дождешься моего возвращения.       - Ну, если ты пообещаешь не жениться на этой кукле Кёске!       - Генри… Мне нужен ты. Хватит кукол. Марш в постель.       - Я могу… позвонить тебе завтра?       - Ты можешь позвонить мне даже через пять секунд после того, как положишь трубку… Но помни о том, что я вернусь, ты поправишься… А порку еще никто не отменял!       - Да… Мой господин!       - Немедленно спать, несносный мальчишка!       В трубке раздался легкий звук воздушного поцелуя, затем раздались короткие гудки.       Если бы кто-нибудь, спустя пять минут, заглянул в номер знаменитого Кикучи Кацуя, то изрядно удивился бы, застав его сидящим на кровати и завернувшимся в одеяло со счастливой улыбкой на лице.       - Като-сан, я пригласил Вас сюда для того, чтобы поговорить о сложившейся ситуации со съемками.       - Хм. Я слушаю.       - Мне очень жаль… У Вас действительно есть основания для отказа сниматься с Кикучи-сан. Но… - Главный режиссер смущенно отвел в сторону взгляд. – Прошу, выслушайте меня!       - Мы именно для этого здесь и присутствуем. – Като, сидящий на диване, сжал руку напрягшегося Иваки.       - Я… Некоторым образом осведомлен о происшедшем. Накануне какой-то парень подбросил под дверь пакет с фотографиями. Кикучи- сан подтвердил правдивость снимков. Я прошу Вас… Нет, умоляю – подумайте как следует! У Вас впереди – успешная карьера, Кикучи-сан раскаивается и готов принести Вам и Иваки-сан свои извинения… Пожалуйста, продолжите съемку в фильме!       - Раскаивается, говорите? – Лицо Като побледнело от злости.       - Да. Бесшумно вошедший в кабинет, Кикучи приблизился к дивану, на котором сидели актеры.       Склонился перед Иваки, пристально глядя ему в глаза.       - Я прошу прощения у Вас . Мне очень жаль, что моя собственная глупость привела к таким печальным последствиям. Иваки-сан, понимаю, что прошу невозможного… Но не держите на меня зла. Вы открыли мне глаза на то, что я должен был сам понять и осознать. Я готов к Вашему презрению, но дайте мне хоть немного оправдаться в Ваших глазах.       - В его глазах?! А в моих?!!! – Не сдерживая себя, Като рванулся с дивана, схватил склонившегося Кикучи за грудки и буквально впечатал его в стену.       - Като-сан… Я виноват и перед Вами. Но в меньшей степени, чем перед Вашим партнером. Никогда – слышите - никогда не расставайтесь с любимым. Будьте рядом с ним, когда ему грустно, улыбайтесь, видя свет любви в его глазах, держите за руку так же, как несколько минут назад – и тогда ни один негодяй, вроде меня, не сможет причинить боль ни ему, ни Вам. Вчера я чуть было не потерял человека, который мне дорог. Мне казалось, что я обречен блуждать в темноте многие годы, но он показал мне, что даже такой, как я, имеет право на любовь. Поэтому у Вас я тоже прошу прощения.       Тяжело дыша, Като отпустил актера и отошел в сторону.       - Не будем и дальше затягивать эту процедуру. Я продолжу съемки – ради Иваки. Но простить Вас… Ни за что. Не поворачивайтесь ко мне спиной…мистер Кикучи! Надеюсь, этим фильмом Вы завершите свою карьеру в Японии.       - Вы правы. Мне совершенно нечего здесь делать. Давайте сыграем, как два профессионала,и обещаю - наши пути никогда больше не пересекутся.       Кикучи вежливо кивнул обомлевшему от происходящего режиссеру, направился к выходу, обернулся в дверях:       - Не забудьте поблагодарить этого вашего… репортера. Честно сказать, я до сих пор в легком шоке – где это видано, чтобы папарацци, самые заклятые враги актеров, проявляли такое благородство? Он мог бы заработать кучу денег на публикации снимков, но почему-то не сделал этого… Может, парень попросту влюблен в Вас, а, Като-сан?       - Кикучи, хватит намеков! Вы уже и так достаточно наговорили и натворили! К Вашему сведению, меня совершенно не интересуют причины, по которым этот парень решил сдать Вас! Я люблю Иваки, а он – меня, никому и никогда не удастся вбить клин между нами, зарубите себе на носу!       - Мальчишка. – Кикучи улыбнулся широко и искренне, развернулся и вышел из кабинета.       Урушизаки сидел за барной стойкой в Womb, потягивая мелкими глотками виски.       Ну, вот и все. Карьера Като спасена, его отношения с Иваки налажены и, кажется, стали прочнее, чем раньше. Во всяком случае, теперь они оба светятся счастьем, выходя по утрам из дома.       Интересно, куда делось привычное чувство раздражения при мысли о том, что сердце Като принадлежит другому мужчине? Э      то так странно… Не испытывать ничего, кроме удовлетворения.       Эй, Урушизаки! Оказывается, творить добро гораздо приятнее и интереснее, чем строить планы разрушения и возмездия. Сидишь, пьешь свой виски и радуешься тому, что не такая уж ты и скотина, какой казался себе в последнее время. Как будто зашел в прачечную для человеческих душ, вытряхнул свою, черную от налипшей за долгое время грязи, выстирал и высушил ее, заново надел – и сейчас тебе хорошо и комфортно с ней, чистой, пахнущей стиральным порошком и кондиционером с ароматом весны.       - Вы не возражаете?       Кто-то опустился на хокер рядом, задев бедром витающего в облаках Урушизаки.       - Эээ… Нет, Вы мне не мешаете.       - Я впервые в этом клубе, не могли бы Вы посоветовать мне, что можно заказать из выпивки, без риска быть отравленным?       Урушизаки взглянул на сидящего в пол-оборота к нему мужчину. Коротко стриженный ежик медно-рыжих волос, светлые брови, белесые ресницы, большие голубые глаза, крупное тело с выступающими из-под обычной футболки мышцами.       - Вы из Европы?       - Из Германии.       - Тогда советую попробовать знаменитые японские сорта пива – Вам, как гостю из страны, считающейся родиной этого напитка, должно понравиться.       - Благодарю!       Незнакомцу явно не сиделось на месте – Урушизаки спиной ощущал его любопытство.       Нужно быть вежливым с иностранцами… Поговори с ним. В конце концов, он должен увезти с собой только хорошие впечатления о твоей стране.       Вздохнув, Урушизаки повернулся, оценил стоящий перед немцем ряд пивных бокалов на стойке, улыбнулся – ну что с него взять? Радуется, как ребенок, осушая один бокал за другим.       - Как Вас зовут, мой прекрасный советчик?       - Урушизаки. А Вас?       - Дирк.       - Вы очень хорошо разговариваете по-японски, Дирк!       - Мой нянька был родом отсюда. Мне кажется, на вашем языке я стал разговаривать раньше, чем на родном. Прошло много лет с момента, как я достиг совершеннолетия и мы расстались с мистером Кента, но я до сих пор с теплотой вспоминаю напевность его фраз. Может, именно поэтому я обзавелся деловыми партнерами в вашей стране.       - Должно быть, у Вас было очень интересное детство! – Теперь уже Урушизаки сгорал от любопытства.       - Нууу… Вы даже представить себе не можете, насколько. Позвольте задать Вам вопрос? Вечер субботы, один из самых популярных клубов в Токио, а Вы сидите в гордом одиночестве и пьете… Что Вы там пьете? – Дирк бесцеремонно ухватил руку Урушизаки, держащую стакан, притянул к себе, понюхал напиток. – Виски. Односолодовый. Выдержка не менее 17 лет, Пахнет дубовой корой и зелеными яблоками. Гленгойн, так?       - Так. – Урушизаки заворожено смотрел в веснушчатое лицо.       - Ну, так почему ты пьешь прекрасный виски в субботний вечер один-одинешенек? - Дирк так и не отпустил руку, перейдя на «ты» и пристально глядя на смутившегося парня.       - Ну… Наверное, потому, что я вообще всегда один. – Внезапно в голове Урушизаки появилась глупая мысль – взять и рассказать о себе все этому странному мужчине, разбирающемуся в виски по запаху и имевшему няньку-японца. – У меня сейчас не самый легкий период жизни. Мне недавно исполнилось двадцать пять, и я понял, что все еще ничего из себя не представляю.       - Какие глупости! – Рассмеялся немец, разжал пальцы, залпом выпил очередной бокал с пивом. – Ты – мой главный советчик по напиткам в этом клубе на сегодняшний вечер, а это уже многого стоит!       Рука, покрытая веснушками так же, как и лицо, потянулась и погладила растрепанные черные волосы.       От этой дружеской ласки в носу у Урушизаки что-то защипало, а в горле появился ком. Что-что, а сочувствие он переносил с трудом, точнее сказать – терпеть не мог.       - Дирк, я прошу прощения, но вынужден оставить Вас на какого-нибудь другого советчика. Мне уже пора. – Положив на стойку несколько купюр, парень встал с хокера, вежливо кивнул и сделал несколько шагов вперед.       - Я провожу тебя.       Ни удивления в голосе, ни намека на то, что он собирался спрашивать разрешения Урушизаки. Простая констатация факта.       От стены у входа отделились две тени и пристроились у Дирка за спиной на расстоянии нескольких метров.       - Не обращай внимания. Телохранители.       Урушизаки в ужасе распахнул глаза. Кто этот немец вообще? Угораздило же его именно сегодня прийти в клуб!!!       Одна из теней что-то едва слышно прошептала в телефонную трубку. Вторая открыла входную дверь, заслонив собой Дирка и заняв угол обзора, позволяющий видеть все, что происходило на парковке.       - Дирк… Я пойду, наверное? Вам не обязательно провожать меня до самой стоянки такси.       - Урушизаки… - Мечтательный голос, взгляд устремлен в черное небо, покрытое россыпью звезд. – Такая чудесная ночь! Неужели ты не хочешь прогуляться пешком хотя бы пару кварталов?       - Я не уверен, удобно ли..       - Мне? Конечно же, удобно!       До первого перекрестка шли молча. О чем думал Дирк, было неизвестно, а Урушизаки нервно размышлял, что понадобилось от него эксцентричному немцу.       Параллельно тротуару медленно двигался спортивный автомобиль с обтекающими формами.       - Ваш? – Нарушил молчание Урушизаки, кивнув в сторону авто.       - Что? А, это.. Мой.       - Красивая машина.       - Бугатти Вейрон. Любишь скорость?       - Дирк. – Урушизаки остановился посреди улицы. – Прежде, чем мы с Вами пойдем…гулять дальше, я хочу, чтобы Вы кое-что узнали. Во-первых, мне нравятся мужчины.       - Аналогично.       Не веря своим ушам, Урушизаки взглянул в невозмутимое лицо. Черт! Так вот почему…       - Во-вторых, Вы не в моем вкусе!       - Поправимо.       - В-третьих, Вы улетите через пару дней в эту свою Германию! Зачем Вам я? Мальчики на одну ночь остались в клубе! Я больше никому не позволю влезть в мое сердце!       - Так я и думал. – Дирк обнял возмущенно трепыхнувшегося парня, провел кончиками пальцев по скуле. – Одинокий рейнджер, воюющий с целым миром. – Все-таки неспроста ты пил Гленгойн – напиток, залечивающий раны в сердце. Я улечу через неделю. И ты - со мной.       - Господин незнакомец, Вы в своем уме?! Мало ли, чего Вы там себе придумали - я никуда не полечу! – Голос Урушизаки задрожал от гнева.       - Успокойся… Ты сам этого захочешь. Разбитое сердце быстрее всего заживает в новых местах, а старая любовь уходит, если заменить ее новыми чувствами. Ты понравился мне с самой первой минуты. Клянусь - в твоих глазах больше никогда не появится печаль, я сделаю тебя счастливым. Ну, что ты стоишь, как вкопанный? Пошли! Обещаю – ты тоже полюбишь меня.       Взяв за руку опешившего парня, Дирк мягко коснулся губами его щеки.       В груди разлилось абсолютно неизвестное раньше тепло.       Хватит. Ты был сильным. Самостоятельным. Ничейным псом. Позволь себе впервые в жизни быть ведомым и ни о чем не думать.       Немного помявшись, Урушизаки доверчиво сжал сильную руку, покрытую рыжими волосками, и сделал первый шаг навстречу новой жизни. Говорят, что в Токио вчера была непогода, Дождь с утра. Врут ведь все. Солнце светило – знаю. От заката – в одной постели с тобой – и до восхода. Может, дело в том, что у нас жизнь – другая? Может, дождь – в их сердце, на самом деле? Не умеют за краем туч рассматривать звезды. А, ну их всех, Иваки. Глупые. Надоели. Если хочется солнца, то и ночь – не поздно. Я не знаю, как там у них – а у нас все просто. Чай горячий. И ты горячий. Жарче, чем пламя. Догорает к утру на тебе поцелуев россыпь. А, ну их всех. Вон… К Гудвину. За мозгами. Говорят, что в Токио населению слишком душно. -Разберись, поди, с этими горожанами. То одеяло им жаркое, то подушка. То без пижам спать отказываются, то с пижамами. Я вот сплю, укрываясь твоею кожей. Тела бархатом, касанием нежных пальцев… Като, ну их всех! Поверь – невозможно Под общественность подстраиваясь, распластаться. Ты – мой свет по утрам. Дождь метеоров – ночью. Горечь кофе дневного. Сладость ночного чая. У синоптиков – дождь сегодня. Но, если хочешь, Будет радуга тебе круглосуточно. Просто так. Обещаю.