Незначительное отклонение

Ему снились сны. Казалось бы, что в этом такого? Сны снятся большинству людей. Кому-то чаще, кому-то реже. Вот только он был уверен, что эти странные “сны” не имеют ничего общего ни с обычными снами, ни с недавно ещё обычными для него видениями из сознания возбуждённого психопата. К счастью, уже мёртвого. Эти же были как холодный душ, успокаивающий и прочищающий его слишком легко вспыхивающие мозги, как абразив, сдирающий толстый гриффиндорский налёт на мыслях и желаниях. Он смотрел на решающие моменты картин прошлого и как будто слышал возникающие вопросы. Пусть не всегда отвечал, но по крайней мере понимал. Что уже немало, по сравнению с его обычным состоянием. Было ещё отличие. Отстранённость, почти полное отсутствие эмоций и чувств. Впервые он с холодной головой смотрел на собственное кипение страстей в ещё совершенно недалёком прошлом и оценивал всё совершенно по другому. Было, как ни странно, даже интересно — до каких таких выводов он дойдёт и что в связи с ними решит делать. Многие подробности пролетали мельком, цельной картинки пока не складывалось, но он чувствовал, что это только дело времени и его собственных усилий. В момент, когда он застыл на перепутье — то ли дальше просто спать, то ли ещё посмотреть, то ли просыпаться — в его забытье прорвался знакомый взволнованный голос, плачущие интонации которого задевали чувствительные струны в его душе, заставляя выкарабкиваться из дурмана. — Гарри, Гарри! Проснись, пожалуйста. Мне страшно, помоги. Просыпайся. Ты мне нужен. Открыв глаза, он несколько секунд соображал — где он сейчас и что с ним, одновременно автоматически нашаривая очки на тумбочке. Потом вспомнил — он в Гриффиндорской башне, забрался в спальню эвакуированных младшекурсников, чтобы не беспокоили, наелся принесённой необычайно услужливым Кикимером снеди, сполоснулся и в одних трусах залез в кровать, где и отрубился. Сейчас в бойницы-окна светили лучи высоко поднявшегося на небосвод солнца. А над ним почти вплотную нависло и почти обжигало кожу раскрасневшееся и заплаканное лицо его лучшей подруги Гермионы Грейнджер. Он не успел надеть свои “велосипеды”, когда она, поняв, что он проснулся, вдруг накрыла его губы своими. Он был совершенно не против и, оставив очки на старом месте, обнял её. Поцелуй длился и длился, становясь всё глубже и изощрённей. Гарри ощутил, как она постепенно прекращает опираться на руки, и вот уже всю приятную тяжесть верхней половины её тела принимает на себя его грудь. Приятную во многом потому, что давили на него пара её сисечек очень даже ощущаемого размера. Она ладонями обхватила ему лицо и слегка повернула голову для удобства продолжающегося поцелуя. Проводя руками по спине, он сквозь тонкий слой ткани ощущал тепло девичьего тела. — Погоди, — шепнула она и отстранилась, чтобы через секунду скользнуть уже совершенно обнажённым телом к нему под одеяло. — Не говори ничего. Просто люби меня. Хоть Гарри и предполагал такое развитие эпизода, но прямота и непосредственность смутили его. В голове засвербились нехорошие мысли, главную роль в которых играл его счастливый соперник. Но он усилием воли отбросил их и всё внимание перенес на девушку рядом. — Гарри, — жалобная просьба послышалась ему в её шёпоте. С Джинни ему не удавалось контролировать себя, и её уроки он очень редко успевал применить на практике. Сейчас всё было не так. Почему-то он, невзирая на обнажённую плоть рядом, не ощущал сильного возбуждения. Может отстранённый холод “снов” ещё не отпустил обратно, в реальный мир. А Гермиона ждала, и ему очень не хотелось разочаровать лучшую подругу. Что происходит и почему, он будет выяснять потом. Если есть, что выяснять. Из тех же снов в голове всплыли строки книги, перемешались с его интуицией и чувственным опытом, полученным с Джинни, создав сплав понимания, что ему надо делать. Гермиона дрожала, тихо всхлипывала и совершенно не была готова ни к какой “любви”, чтобы она там словами ни просила. Надо успокоить, расслабить и ни в коем случае не пугать “неземной страстью”. Если даже ничего другого не получится — не страшно. Он начал с поцелуев. Короткими нежными касаниями губ и дыханием он исследовал всё свободное от гривы волос пространство головы, постоянно перемежая с обычными поцелуями рот в рот, становящимися короткой дуэлью язычков. Одновременно кончики пальцев правой руки осторожно рисовали круги вокруг грудей. Потом добрались до сосков, слегка их погладили, попридавливали и посжимали, но явной реакции не было. Гермиона перестала чуть подёргиваться от его прикосновений, но всё ещё была сильно напряжена. Ощущалось, что нервная пружина может сорваться в любой момент с неизвестными, но обязательно плохими для него последствиями. Надо было менять подход, и опять в голове услужливо всплыли казалось бы навсегда забытые после того, первого посещения Гримо строки про массаж. Он, конечно, сам никогда не делал, но ему и не требовались лечебные тонкости. Просто касаться, гладить, немножко мять и зацеловывать всё. — Не бойся, это только массаж, — шепнул он, переворачивая её на живот. Ему удалось задуманное. Медленно уходило напряжение из тела Гермионы и становились мягкими мышцы. Она стала выделять вздохами и лёгкими мычаньями кое-что из его действий и даже перестала на мгновенье напрягаться на его прикосновения к попе и бёдрам. Было странно, но сам он всё ещё не чувствовал заметного возбуждения. Перевернув её обратно на спину, он опять начал целовать и трогать её. Только в этот раз слышал и чувствовал её ответы, и очень быстро она уже направляла его — где целовать, а когда его палец добрался “туда”, то показала — какие движения ей приятны. Чуточку по иному чем с Джинни, но только чуточку. Он сосредоточился на самых-самых её местах — грудь и “там”, добавил напора и вскоре был вознаграждён её громким стоном и лёгким содроганием тела. Сам он — наконец-то! — тоже ощутил возбуждение от её реакции, и на пару мгновений отстранившись, стянул с себя трусы. И опять вернулся к ласкам. Целуя живот, он поглаживаниями бёдер и лёгким давлением ладоней попросил её раздвинуть ноги. Перебравшись на коленях туда, пальцами он возобновил ласки “там”, а целовать стал внутренние поверхности бёдер. Как оказалось — самые чувствительные. Через долгие и краткие мгновения она на секунду резко вцепилась ему в шевелюру и простонала-прорычала: — Гар-р-р-ри! Это был не просто крик, это был зов женщины к мужчине. Противиться такому — ну не дурак же он и не монах. Он сдвинулся всем телом вверх, направил, с её помощью, своего бойца в правильном направлении для атаки повлажневшего входа в крепость. Надавил, но она, простонав, сдвинулась всем телом. Ещё раз пристроился и левой рукой, нырнувшей ей подмышку, стал удерживать её за плечо. Надавил ещё, и почувствовал, как погружается в неизведанное, тысячу раз желанное, о чём он даже помыслить не смел ещё совсем недавно. Это было не скольжение, кроме самого начала, где помогла вовремя добавленная слюна, а втискивание или даже втирание. Но даже так — приятно, здорово, дико возбуждающе. Гул ударов сердца в ушах почти заглушал стоны девушки, когда он попробовал слегка двинуться туда-обратно и осознал, что хватит его всего на несколько движений. Гарри прошептал ей на ухо: — Потерпи, сейчас. И уже через несколько секунд вдавливался как можно глубже, впервые в жизни содрогаясь и изливая себя в женщину. Краткая слабость, и возвратились чувства. Он благодарно прошёлся успокаивающими поцелуями вокруг глаз, по лицу, по плечам и ключицам. Гладил её руки и бока до середины бёдер. Недолго. Пока у них обоих не перестали бешено биться сердца и не выровнялось дыхание. — Больно. Вынь, пожалуйста, — подала голос Гермиона. Гарри удивился. Пусть он всё ещё оставался в ней, но, по его мнению, в опавшем состоянии размер дружка не мог причинять ей сильных неудобств. — Зачем? Мне и так хорошо. — Гарри, там у меня ранка, а внутри содрано. Попробуй себе содрать кожу на руке, потом потереть. — Потом поморщилась и добавила. — Самец самодовольный. Вынимай, на сегодня всё, концерт окончен, солистке нужен отдых. Честно-честно — больно. — А я-то считал, что Гермиона Грейнджер уже изучила все учебники и всё знает, по крайней мере теоретически. — Ты о чём? — О том. Ты волшебница или кто? Исцели себя. Палочка, эпискей — и всё в порядке. — Тогда всё равно слезай, палочка у меня в сумочке, а та — в халатике. — Погоди сама, есть тонкости. Мне доверишь свой... хи-хи-хи раненый орган? И Гарри, не дожидаясь ответа задохнувшейся от возмущения девушки, медленно приподнялся и сполз в ту позицию, с которой начал свой последний приступ. Стоя на коленях, глянул вниз. — Не смотри! — и прикрыла ладошками. — Девушка, не смешите мои тапочки. Я там только что совсем не взглядом присутствовал. — Так — одно, а бесстыдно рассматривать — порнография. — Да что я там вижу с моим-то зрением — немножко блестит и пара пятнышек красных на простыне. — Гарри лукавил, вид был волнующий и трогательный одновременно. — Гермиона, это смешно. Ты же согласилась, что я доктором буду. Мне что? Не глядя лечить? — Он пригнулся и поцеловал ей тыльную часть ладошки. — Ты мне доверяешь? Он встретился с девушкой взглядом, и она молча убрала руки. Потянувшись, Гарри достал палочку, но решил всё-таки кое-что выяснить и слегка подразнить подругу. Хотя теперь — скорее любовницу. — Тебе только больно было? А то в конце мне показалось, что ты слегка задрожала совсем не от боли. — Было-было. В конце, когда ты... ну в общем в конце... — Спускал? — Фу-у, грубиян, пошляк. Мне, что тоже так говорить? — Говори, возбуждает. Но ты не отвлекайся, что ты там ощутила? — Было такое щекотливое, приятное ощущение в глубине. Но совсем недолго, не обольщайся. Ты что замер? Лечи давай. — А ты позу прими, ножки пошире, согни, раздвинь пальчиками... Да не так, — Гарри положил палочку, поправил пальчики Гермионы и замер. У него перехватило дух от открывшегося вида. Пусть ему почти ничего не было видно из-за небольших окон и балдахина кровати, сам факт возможности взгляда вглубь, в святая святых женщины оказался самым эротичным и возбуждающим моментом за всё их свидание. Его дружок отреагировал мгновенно. И так же мгновенно раздалась охлаждающая отповедь Гермионы. — Если один похотливый олень попробует сейчас применить не ту палочку, то он рискует обзавестись шрамами на всю глумливую морду. Серьёзно, Гарри. Лечи быстрее. Мне неприятно лягушку-табака изображать. — Во-первых, царевна, а не просто лягушка, а во вторых — ты даже не представляешь насколько этот вид меня восхищает. Всё глядел бы и глядел. — Тем не менее Гарри взял палочку и, даже не пытаясь скрыть проказливую усмешку, нагнулся и подвёл её кончик ко входу, сосредоточился на желаемом результате и сказал: — Эпискей. — Потом не удержался и дунул. — Ой! Как будто прохладой повеяло, — сказала закрывшая глаза за миг до заклинания Гермиона. Парень хмыкнул, распрямился и вернул палочку на место. Потом передвинулся, лёг рядом с девушкой, опираясь на локоть и положив ей руку на грудь. — Ну как? — С-сработало, кажется. — Гермиона подвигала ногами. — Было неприятно: жжение и болезненное ощущение, а теперь их нет. Гарри, ты великий волшебник! — И притянула к себе его голову для очень чувственного поцелуя. — А то! — самодовольно отозвался Гарри, оторвав губы. — Если ещё раз там поранишься — обращайся, всегда помогу. — Ах, ты! У меня даже слов нет. — Займешь у меня. — Погоди, посмотрим, кто будет смеяться без последствий. Кстати, что ты там гнусно хихикал, мистер Поттер, когда оказывал медицинскую помощь тобой же пораненному органу моего замечательного тела? — Ничего такого, что требовало бы твоего несравненного внимания, о великомудрая мисс Грейнджер. — Пошлость подумал? А ну колись, соблазнитель невинных девиц! — и она принялась щекотать и больно тыкать пальцами ему между рёбер. — Ой, кто бы тут говорил о соблазнителях и невинных. Ой! За что? Больно же! — Ты на что намекаешь? — Не намекаю, а прямо говорю, что из нас двоих на соблазнителя ты годишься гораздо больше. Тем более по маггловским меркам я как раз несовершеннолетний, в отличие от тебя. — Уймись, не путай тёплое с мягким, по закону можно с шестнадцати, если по взаимному согласию. — О как! Извернулась. Всё равно, я тут мирно спал после грандиозной битвы и победы над великим злом, морально готовился к пафосному продвижению торжества сил добра и света в магический мир, а тут... Тихонько приползла змея-искусительница и совершенно по-слизерински совратила невинного меня, лишив так долго оберегаемой девственности. Кстати, можешь потом в мемуарах этот факт написать, я отрицать не стану. — Правда? А разве ты с Джинни не?.. — Увы мне и ах. С ней мы дошли только до второй или третьей базы, как говорят американцы в любимых молодёжных сериалах Дадли. Она мне ручкой помогала, а я с её грудью играл да пальчиками доводил её до удовольствия. Тебе же тоже вроде бы хорошо было, аж два раза, кажется? — Было, ты молодец. Первый раз — просто разогрев и расслабление, а вот потом ты как будто включился тоже, я ещё от твоего задора сильно завелась. Чистый улёт, никакое самоудовлетворение не сравнится. Кстати, я тоже официально, прямым текстом заявляю — лишение девственности было взаимное. Можешь это в своих мемуарах насчёт меня отметить, бесстыдник. По твоему примеру отрицать не буду. Что ты так гнусно заухмылялся? Я что, обманываю тебя? А боль, кровь вон — тебе справку от гинеколога надо? Гарри, уже не скрываясь, ухохатывался над вошедшей в раж подругой. А та, похоже, уже была готова обидеться по-настоящему. Пришлось утихомириться, обнять и зацеловывать обиду. — Гермиона, прости! Я верю, что ты искренне так считаешь. Но подумай, где мы сейчас находимся, где живём, кто мы сами? Мы в волшебном мире, где множество вещей могут в реальности быть не тем, чем кажутся. Есть чары памяти, Империо, зелья. Ты сама можешь не помнить, что кто-то уже пользовался твоим телом. А потом отобливиэйтил и исцелил, восстановив анатомическую подробность. Гермиона затихла, очевидно задумавшись и легонько поглаживая его по спине. — Даже не думала ни разу о таком... Вот только странно, как ты додумался? Что глазки-то отводишь блудливые? Прощу, если ты, засранец, расскажешь про источник своей мудрости в половом вопросе. Мне тоже охота приобщиться. — Да ничего такого. Сириус меня на Гримо спросил, знаю ли я что делать с девушкой наедине, и предложил пользоваться своей персональной книжной полкой. Хитро-хитро так подмигивая. Сборная солянка из дюжины книг с пикантными эпизодами, которые я там выискивал: по паре штук детективов, фантастики, приключений, сказки. Описания экзотических нравов, парочка чисто пособий по сексу с анатомией. Была там одна книжечка, написанная магом, и в ней множество моментов сравнения нравов и возможностей магов и магглов. Большая часть про секс и игрища с его применением. Ещё про девственность вообще и про её имитацию девушками. Выводы мне в душу запали, а откуда они — вспомнил только что, во сне. Блин... Забыл даже, что с Сириусом болтал. — Хочу! — Если она там ещё осталась. Почти все мои недавние упражнения на тебе — оттуда. У вас какие ещё вопросы остались, мисс? — Остались. Ты ведь ухмылялся не о возможной моей забывчивости, а наверняка об упомянутых тобой способах имитации? Дальше, дальше, мистер. Я заинтересована в подробностях. — Ладно. Как очевидно стало за последнее время вы, мисс Грейнджер, точно относитесь к категории тех, “кто любит погорячее”. Слушаю и повинуюсь. С чего начинать? С маггловских? — Не надо. У меня мама с папой выросли в эпоху сексуальной революции, и от меня эту сторону жизни не скрывали, Мама со мной разговаривала, и папа советы давал, и книжки были. В последнее наше совместное рождество так целый курс прочитали, да и то считали, что уже скорее всего опоздали. Так что, давай сразу к магическим переходи. — Ладно. Самое простое — заклинания заживления ран типа эпискей. Пока ранка свежая, то лечащее заклинание, произнесённое с соответствующим намерением, конечно, просто соединит разрывы ткани как было, и пожалуйста, вновь перед нами девочка-целочка — не отличить. Если позже сращивать, следы остаются, но всё равно определит разве что надёжный и опытный гинеколог. Мой вывод запал в душу — нехрен тратить нервы на ревность, правды всё равно не узнаешь. Кстати, поэтому я сам только что тебя подлечил, а то ты по незнанию восстановила бы себе всё как было совсем недавно, и пришлось бы тебе ещё раз те же ощущения пережить. Или всё-таки зря не восстановил? — Ой, спасибо. Благодетель. Вспомнил, что от твоего удовольствия мне больно было. Как же мне тебя убедить-то, что я была настоящая virgo intacta? — Да никак, сама себя сначала убеди. Пойми, от нас, нашей веры или неверия не зависит ничего. Всё может быть совершенно не так, как мы предполагаем. И ты, и я можем оказаться неведомо для нас самих суперходоками по противоположному полу. И никогда этого уже не узнаем. Или что там, например, некоторые деятели на самом деле делали с нами на отработках. Плюнь на всё — ведь жива и здорова — и успокойся. А ещё лучше — вливайся в британский магический мир. Как они, так и ты. Кстати, это второй способ. Просто навести ложную память парню или девушке по типу той, что ты своим родителям сделала. Я даже не обижусь, если ты вдруг так со мной решишь поступить в конце концов. — Считай, что почти убедил. Мне надо подумать, может что-то вспомню косвенное, странное, нелогичное. Необязательно это будет связано с сексом, но мысль стоит обдумать. Спасибо, Гарри. — Не за что. Мне в голову тогда кое-что пришло. А что если таким образом некоторые колдуны избавлялись от претензий маггловских девушек на немедленный брак? Живёт такая вроде бы дева, но уже беременная. А у ребёночка — волшебные способности. Ничего не напоминает? — Так ты не только развратник, но ещё и богохульник, оказывается!? Кайся немедленно! — Насчёт богохульника ты хватила. Родители похоронены на освящённой земле, значит и меня, как минимум, крестили. Так что мне — снисхождение, никто меня в церковь не водил, не исповедовал, не проповедовал. Забросили меня, овечку заблудшую. — Ты не овечка, ты другого пола, баран значит. Что-то ты, агнец, всё увиливаешь от продолжения интересного рассказа. — Следы заклинаний можно найти. Но есть ещё способ. Дорогой, но очень даже — выпить обороткой. Вот только превращаться не в другую, а в себя саму. Пока она ещё девственница, девушка сохраняет локон своих волос, а потом, уже потеряв девственность, принимает оборотку с волосом оттуда. Став целкой на момент интимного свидания с новым, требовательным к качеству партнёрши кавалером. Есть недостаток — через год-другой будет заметно отличие в возрасте. — Гарри слегка запнулся, но всё-таки решил слегка повеселиться и продолжил заговорщицким тоном. — Можно наоборот, ещё в невинном состоянии, выпить оборотку со своим волосом, благополучно переспать с выбранным мужчиной, оказав великую честь и записав в его список должников, а через час первоначальная анатомия восстанавливается. — Так у Джорджа ухо не восстановилось и тут не восстановится! — Так там темномагическая сектусемпра, после которой ничего не отрастает, а я же речь веду о светлой магии жизни и одном из её главных атрибутов — символе плодородия, лингаме, так сказать. С философской точки зрения, разве я не прав? — Тоже мне, философ. Что щуришься? Последний способ придумал ты! Издеваться вздумал? — Проверяю твою соображалку — когда про секс, то всё в порядке! — Ты что, решил, что я могла так с тобой поступить, раз у меня есть оборотка в сумочке? — Нет-нет, что ты! В твоей искренности я полностью убеждён. Обороткой у тебя изо рта не пахло и на вкус совсем не чувствовалось. Кажется, хи-хи. — Ну ты и мелкий гад, Поттер! Вот тебе! — Ай! Сама-то на себя посмотри! Кто из нас мельче — ещё вопрос, Грейнджер. Они завозились, пытаясь защекотать друг друга, и очень быстро перешли на поцелуи и в этот раз взаимные ласки, возбуждая друг друга и возбуждаясь сами. Образовавшийся “зверь о двух спинах” вздыхал и задыхался, пищал и стонал, шептал и бормотал что-то невразумительное. Оба потеряли ощущение времени, пока наконец более лохматая голова не разразилась громким криком удовлетворения, быстро прерванным поцелуем парня. Ещё несколько содроганий, и они замерли. Ещё даже не отойдя от взрыва ощущений девушка расцепила замок из ног на пояснице и бёдрах парня и стала ёрзать, извиваться и кулачками спихивать Гарри с себя. — Всё, хватит! Больше не могу. Вынимай и слезай с меня. Гарри, как мог аккуратно, сполз с партнёрши и улёгся рядом на спину. А подруга, изогнувшись, подцепила и накинула простыню на них обоих. Затем развернувшись на бок лицом к парню, положила себе его руку в качестве подушки, легла, обхватив ему грудь. Но когда она попыталась закинуть ногу на него подальше, тут же разразилась стонами и шипением. — О-ох! Что же ты, изверг, наделал? Ты ж мне всё разворотил и растянул. Там мускулы и связки, которыми я никогда ещё не пользовалась. Как я теперь завтра ходить буду на глазах у остальных? Враскорячку? — Вот! Вот оно, настоящее эгоистическое лицо борцуньи за чьи-то там права Гермионы Грейнджер! Заботится о мнении толпы и своём состоянии, а на состояние своего родного дефлоратора, совершившего эпический, можно сказать, подвиг — ноль внимания, фунт презрения. — Чем же упомянутый в твоей пылкой речи дефлоратор недоволен? Про подвиг тоже расскажи. — Подвиг в том, что девушка-всего-час-назад-девственница в свою, можно сказать, первую брачную ночь — хотя до вечера ещё далеко — достигла высот, так сказать, экстаза без применения мужчиной иных орудий удовольствия, кроме своей мужественности. Вот! Я герой, и горжусь этим больше, чем самоубийством об меня змеегубой волдеморды. — И Гарри, согнув свободную руку, продемонстрировал ей бицепс. — Действительно. Я о таком и от мамы не слышала, и не читала. Придётся... признать и наградить, — она чмокнула его в щёку. — Только ты не ту конечность, которой надо гордиться, демонстрируешь благодарной публике, хи-хи... — Так ведь не могу же я демонстрировать в кровь истёртое орудие гордости. Может проявишь нежность, полечишь? — Посмотрю на твоё поведение. Потом, когда-нибудь. Когда ощущенье нежности где-то там, в промежности появится. А пока — не подлизывайся и не лезь. Перебьёшься, дятел хитрожопый, сам лечись. Или уж сразу тебя долбоёбом называть? — Что я слышу!? Примерная девочка, обожествляющая правила и их носителей во главе с Министерством магии, матом кроет и не морщится! — Иди ты в жопу, Гарри. Как сношаться — так ты против и писка не издал, а как назвать вещи своими именами — морализатор хренов откуда-то вылазит. Совсем недавно сам же просил. Правильно мама говорила, вы, мужики, сами не знаете, что вам от нас надо — одновременно хотите и барышню невинную, и шлюху всё умеющую в одном флаконе заполучить. — Не обижайся, лапочка. Я ж пошутил, чисто для веселья. Кстати, смеха ради. Ты-то каким образом нашла меня, да ещё с такими недвусмысленными намерениями? Я уж грешным делом думал, у вас с Роном всё на мази, и ты с ним если не сегодня, то завтра-послезавтра в постель запрыгнешь. — Так я и запрыгнула. Не вскидывайся, не обманывала я тебя насчёт своей девственности! — Гермиона как будто очнулась от угара, дрожь ужаса в её голосе стала явной, а глаза подозрительно заблестели. — Что за жуть творится вокруг вообще? Я не понимаю, что происходит, Гарри. Я же всегда, с момента спасения от тролля любила только тебя. И люблю до сих пор. Вот только почему-то не могла никак тебе эту любовь показать как следует. А тут... действительно жуть. Меня как будто притягивает к Рону, без любви и без души, прислониться чисто телом. Это Империо? Да, Гарри? Говори, не молчи, пожалуйста! — Давай ты дорасскажешь, и потом всё обсудим. — Сегодня утром, после разговора в кабинете о дарах ты пошёл спать. Нет, не так. Началось всё, когда ты ушёл с Луной, а Рон предложил добыть клыки. Меня как привязали к нему, я ловила его движения и повторяла. Как будто Гермиона Грейнджер улетучилась, а в её тело вселился дух Лав-Лав. Потом всё так и шло до разговора о старшей палочке и после. Когда мы с Роном спустились в Большой зал, там наткнулись на Молли. Она сказала, что все Уизли вместе с телом Фреда отправились пока в Ракушку, сначала обсудят неотложные дела и оповестят родных о похоронах. Потом она всех уложит спать, до завтрашнего утра. Кто не сможет сам — зельями напоит. Нам предложила тоже, но мы отказались. Рон же, мол, может и тут в своей спальне отоспаться, а утром здесь на завтраке кто-нибудь из них будет. Фьють, и нет её. Спать хотелось зверски, вот мы и отправились в нашу башню. А я продолжила прилипать к Рону. Совершенно естественным мне показалось лечь вместе с Роном в одну постель и наградить героя. Сама повела его за руку, выбрала пустую спальню, наложила чары. Он сначала ничего не понимал, но когда я стала раздеваться, расплылся в глупейшей улыбке и заторопился раздеваться тоже. Я оказалась быстрее, разделась догола, легла на кровать и смотрела на него с его торчащей штучкой. Рыжий даже упасть умудрился, так торопился снять с себя всё побыстрее. А потом — это кошмар, Гарри. Он не только ничего мне не сказал, типа я люблю тебя, но даже не поцеловал по-настоящему — только быстро обслюнявил лицо и шею. И возбудить меня даже не попытался. Но ведь ты же смог, ты прежде всего обо мне подумал! — Оставь Рона, про него потом поговорим. Дальше что? — Он сразу на меня между ног залез и попытался всунуть свою... штукенцию. Не так больно, как обидно было. Я от его “нежностей” вся сухая и зажатая, как закаменело всё там. Он не смог. Ноги сжала, выдавила его наверх, он меня обхватил и стал елозить, не обращая уже на меня внимание. То между животами тёр, а потом между ног сумел протиснуться, снаружи, по внешним губам. Дёрнулся, слил мне под попу, отвалился, пару раз шлёпнул ладонью меня по ляжке, как собаку похвалил, и тут же засопел. Да ещё глупо так улыбался! Я чуток всплакнула и тоже поспала немного, а потом, ближе к полудню, вдруг проснулась и ужаснулась! Я же не ощущала к нему никакой любви или нежности. Отвращения нет, но я совершенно не нахожу, чем он мог меня привлечь, когда могу об этом думать. Гарри, что со мной происходит? — Как ты меня нашла? — Я, когда очнулась, сна ни в одном глазу не было, вдруг поняла, что это — всего лишь цветочки, первый звонок, и если я прямо сейчас не возьму всё в свои руки, не найду тебя сама, то и пикнуть не успею, как скоро с радостью стану удовлетворять Рона всеми желательными ему способами. Вот очнётся он, навалится на меня, сонную и расслабленную, и всё. Стану живым спермоприёмником для слива продукта мастурбации самовлюблённого идиота. А он даже не поймёт, что изнасиловал меня. Вспомнила, как вешалась на Рона на шестом курсе, и мне стало стыдно за себя, за собственную негриффиндорскую трусость, за отсутствие человеческого и женского достоинства — он меня унижал и оскорблял, а я его знаков внимания хотела? Как я вообще могла так себя вести? И ещё стало обидно за... я даже не знаю как назвать, может, за справедливость мироздания? Встала, почистилась заклинанием, накинула халатик, долбанула Рона ступефаем, — Гарри поморщился. — Не морщись, он довольно храпел, как будто уже заклеймил меня своей собственностью. — Она перевела дух. — Тебя нашла по Хоменум ревелио. Зашла, поставила все защиты, как для палатки, и стала тебя будить. — Та-а-ак, — Гарри вздрогнул от внезапной мысли, добавившей здоровый такой кирпич в пирамиду его нового мира. — Теперь понятно. Думал, что только я тут такой в паутине магии запутался. Оказывается, мы с тобой в одной упряжке. Хорошо, что мы оттянулись, легче думать будет. Но сначала — ты поесть не хочешь? Или в туалет и всё такое? — И то, и другое хочу. — Ты иди, я пока Кикимера налажу еду обеспечить. — Пить тоже закажи. Соку побольше. — Хорошо.