Как две капли воды... или нет?

18 годами ранее… На Нью-Йорк опустилась ночь, раскрасив улицы во множество цветов яркими огнями фонарей, витрин и подвесных неоновых реклам. «Город, который никогда не спит» – название это мегаполис получил совсем не случайно. Вот и сейчас на улицах его продолжалась совершенно обычная жизнь, лишь немного поутихшая с наступлением вечера. Но ночь не сдала своих позиций, затаившись в темных переулках, на крышах высоток и в тени мостов и карнизов, терпеливо ожидая своего часа, чтобы занять, заполнить собою еще хотя бы один уголок. В одной из таких теней, почти совсем не различимая в темно-сером форменном костюме, на одном из карнизов стояла темноволосая девушка и сумрачным взглядом созерцала город. Хотя, нет, стоит быть справедливыми, жизнь ночного мегаполиса интересовала ее менее всего. Глаза незнакомки не отрывались от одного из зданий, выделявшегося даже в палитре богатого на цвета и формы Нью-Йорка. Здания, которое она привыкла считать домом и убежищем, самым важным и надежным (после их особняка в Осаке) места на Земле. Места, ставшего ее тюрьмой… Горящий даже в ночном полумраке тревожным алым цветом символ, одновременно схожий с полураспустившимся цветком и пламенем, притягивал ее взгляд помимо воли даже сейчас. Подспудно подавляя своим мрачным величием, заставляя ощутить себя слабой и ничтожной, заблудшей и потерявшейся. Призывая вернуться под свою сень, на путь, что она, Ороку Караи, по доброй воле покинула сегодня. Покинула, чтобы никогда не возвращаться… Девушка встряхнула головой, освобождаясь от наваждения, отбрасывая от лица упавшие из-под сбившейся налобной повязки пряди, с усилием отводя взгляд от символа. – Прости… – прошептали губы еле слышно. Вот так… Даже сейчас Караи продолжала ощущать чувство вины перед отцом… точнее, тем, кого она привыкла так звать. Впрочем, степень их родства никогда сильно не волновала ее. Ороку Саки вырастил ее, найденную в безлюдном заброшенном домишке на окраине Осаки, голодную, замерзшую и несчастную, спас ей жизнь и дал все, что она имела. Караи была слишком мала, чтобы помнить это (лишь краткие тревожные образы остались в ее памяти из того периода), да и не слишком стремилась. Она безоговорочно верила отцу на слово, даже позднее, когда, по его настоянию, стала куноити и его первым заместителем в клане. Мастер был для нее всем, центром ее мироздания, и всю недолгую жизнь Караи положила на служение ему, первому и единственному человеку в ее жизни. И даже так не надеялась хоть мало отблагодарить его за все. «Был». «Стремилась»… Когда, в какой момент прежняя жизнь ее стала прошлой, чуждой, невыносимой? Когда появились вопросы, на которые не было ответа, и желания, шедшие вразрез с долгом? Караи старалась не задумываться об этом, хотя в глубине души знала. Когда в ее жизни появился он. Друг и враг в едином лице. Существо, бывшее ошибкой природы, но заставившее ее задуматься о справедливости мироустройства. А в конечном итоге – нарушить то, что было смыслом ее существования – клятву верности мастеру. Леонардо… Видят боги, она долго, мучительно долго сопротивлялась странной противоестественной симпатии, что вызывал у нее кровный враг. Не раз и не два сходилась куноити с ним и его зеленокожими братьями в яростном поединке, искренне желая им погибели. Но, если в случае с другими мутантами желание это оставалось с ней до конца, добавляя изобретательности и жестокости (ибо для достижения цели все средства хороши), с ним почему-то так не получалось. Леонардо, лидер черепашьей команды, противостоящей их клану, никогда не опускался до нее в неразборчивости, но победить его почему-то не удавалось все равно. И охватывало странное смущение (совершенно нелепое, конечно) и ощущение, что он в чем-то превосходит ее. И старательно изгоняемое восхищение, убить которого не сумела даже попытка покушения на отца. Леонардо… судьбе было угодно поставить его на ее пути для испытания крепости ее духа и верности заветам. И Караи не посрамила их. Им не суждено быть вместе, как бы ни сходились их идеалы и как бы ни был привлекателен ей этот странный зеленокожий парень. Куноити догадывалась безошибочным женским чутьем, что Леонардо влюблен в нее, и вполне могла бы воспользоваться этим в своих целях. Наверное, и должна была. Но это было слишком даже для нее. И все же она отказала ему при их последней встрече. Куноити не знала и не желала знать, как именно удавалось ее избраннику ускользать от братьев, равно как и каким образом ему удалось вычислить ее излюбленное место, куда Караи приходила, когда хотела остаться наедине с собой. Их встречи, поначалу совершенно ожидаемо начинавшиеся поединком (а порой и заканчивавшиеся им же), со временем стали более мирными. Но ей было невыносимо жить на две стороны, старательно придумывая оправдания для отца, отчего им не удалось на этот раз прикончить черепах, и сохранять спокойствие при встречах (куноити старательно избегала даже в мыслях слово «свидание»), неизбежно завершавшихся попытками избранника склонить ее на его сторону. Именно последнее стало камнем преткновения, вынудившим Караи сделать непростой выбор. Выбор не в пользу Леонардо. Да, годы ее беззаветного служения и искренней веры в непогрешимость мастера (не без помощи черепахи) остались в прошлом. И все же… все же он был ее отцом. И она просто не могла подло предать его из-за такой пустяшной причины, как собственные эмоции. Выбор отозвался острой болью в душе, так, словно из самой глубины ее существа вырвали сочившийся кровью кусок и оставили долго, мучительно долго заживать. Но она – куноити и привыкла беззвучно терпеть боль. Особенно когда было ради кого терпеть. Однако тот, ради кого Караи принесла жертву, даже не заметил этого. Либо – что более вероятно – воспринял как должное. Так было не единожды, но до сего дня девушка не воспринимала это так болезненно. Сейчас же почему-то было иначе. Должно быть, оттого, что впервые в жизни ей действительно было что терять. И что скрывать. Отец же в момент, когда Караи более всего нуждалась в его обществе, отдалился от нее, занятый бесконечными своими планами и прожектами. До нее же, дочери, у магната и мастера клана не было дела. Как обычно… Но и это она бы стерпела бы, если бы еще не одно «но». Если бы в этот сложный момент от нее не потребовалась еще одна жертва, потребованная точно так же мимоходом, как само собой разумеющееся. В город прибыл компаньон отца, по совместительству также якудза и (если не врали слухи, ходившие о нем среди воинов Фут) ниндзя. Насколько знала Караи, отец ни с кем не поддерживал дружеских отношений, справедливо подозревая в коллегах возможных конкурентов. Таковым вполне мог оказаться и господин Дзироко Шимацу. Она ошибалась, и сильно. Из-за того ли, что империя господина Шимацу (менее влиятельная, чем владения Ороку, но все же значительная) размещалась в другом городе, по иным ли, лишь властелину Фут известным причинам, – но он таки решил скрепить отношения между компаниями. А связующим звеном должна была стать она, Ороку Караи, отданная в жены чужаку, вполне годящемуся ей в отцы. Мужчина вызвал у нее отторжение с первого взгляда. Слишком рослый (даже выше немалого телом господина Ороку) и слишком светлокожий для японца, мрачный молчаливый господин Шимацу мало у кого вызывал симпатию, зато у многих – скрытый страх. Должно быть, не зря. Он был вдов, и среди воинов Фут ходили слухи, что жену свою господин Шимацу убил собственноручно за предполагаемую измену. Так ли это было, никто не знал наверняка, но, глядя на сильные руки нежеланного гостя и его непроницаемое, словно бы каменное лицо, Караи была склонна поверить. К тому же господин Шимацу был довольно безобразен внешне: лишенный растительности череп, обожженная кожа левой стороны лица и шеи, неподвижный взгляд, покрытое шрамами лицо… Говорят, что шрамы на лице не портят мужчину, потому что таковых не бывает у трусов. Может быть, но только не тогда, когда за ними не разглядишь самого лица. Во время приема в его честь господин Шимацу не обмолвился с Караи и парой слов, и та и предположить не могла, что этот случайно встреченный незнакомец предназначен ей в мужья. Отец сообщил ей об этом позже, наедине, поставив перед фактом. По его мнению, их союз должен соединить узы сотрудничества как между компаниями, так и между кланами (да-да, чужак, по несчастливому совпадению, тоже оказался главой клана ниндзя, Джуто). И, кроме того, Караи должна была стать его, Ороку Саки, глазами и ушами при новом союзнике: кто знает, насколько можно ему верить. Все логично и правильно, вроде бы. Но если раньше Караи, хоть и скрепя сердце, выполнила бы приказ, и даже немного гордилась бы оказанным доверием, то сейчас в ее израненном сердце не нашлось места долгу и гордости. Слишком недавним и болезненным было расставание с тем, кого выбрала ее душа, кто, хоть и не мог стать ее мужем, но был ей ближе, чем этот ужасный чужак. Девушку невольно бросило в дрожь при одной мысли о том, как страшный господин Шимацу прикоснется к ней, будет владеть ее телом по праву мужа. А она… вполне может разделить судьбу его несчастной бывшей супруги, если тот прознает об ее тайной миссии. Разумеется, далеко не все из этого она отважилась высказать отцу и не сильно надеялась на понимание. Собственный голос казался Караи звучащим жалко и ничтожно. Впервые в жизни она отважилась возразить и отчего-то надеялась на удачу. Очередная глупость. Слова ее были прерваны самым резким и бесцеремонным образом, заставив девушку вздрогнуть и привычно склонить голову, ожидая упреков. И те не замедлили последовать, язвительные и жалящие в самое больное место. Господин Ороку был возмущен самой возможностью неповиновения и вновь напомнил о том, кем она была до встречи с ним, и что всем, даже своей никчемной жизнью, она обязана ему. Напомнил о долге куноити перед мастером и ее отвратительной неблагодарности… Не в первый и не в последний раз… Караи слушала его молча, не поднимая головы под тяжестью обвинений и сцепив руки в замок. Ногти впились в ладони, а в груди, неожиданно для нее самой, рос тяжелый гнетущий узел протеста. И с каждой минутой все сильнее мешал дыханию и заглушал в душе чувство вины. И, даже спровоцировав обычно не опускавшегося до рукоприкладства мастера на особые меры по приведению в чувство зарвавшейся девчонки, решения своего Караи не изменила. Она никогда больше не встретится с Леонардо – но и господину Шимацу принадлежать не будет. Это ее последнее слово. Случившееся далее лишний раз продемонстрировало куноити, сколь много значило для мастера ее мнение. Ее заперли по его приказу в ее же комнате, словно провинившуюся служанку, в наказание лишив еды и свободы. Впрочем, ни замок, который она успела изучить уже давно, ни поставленная у двери охрана не смогли удержать ее. Неудивительно: ее воспитывал и тренировал сам мастер! И вот как она воспользовалась его уроками… Караи потерла ладонью налившийся нездоровой синевой синяк на скуле: один из нескольких следов попыток мастера образумить ее – и последний раз оглянулась на башню. – Прости, отец, – повторила она уже тверже и выпрямилась. – Но я не могу подчиниться твоей воле. Я не смогла бы выполнить ее достойно и… – она не договорила и вздохнула. – Прости и… прощай! Резко развернувшись, девушка черной молнией перепрыгнула на соседнюю крышу, далее еще на одну… Здание со зловещим символом скрылось из вида и более не смущало ее. Куноити огляделась на предмет возможной погони и только тут заметила, что ноги сами собой, автоматически принесли ее туда, куда стремилось ее сердце. Здание торгового центра, крыша которого была усеяна множеством антенн, дававших спасительную тень. Под одной из них, габаритами более самой куноити, Караи и остановилась. Только сейчас девушка смогла наконец поверить, что ей удалось сбежать. Сбежать из клана и из башни, откуда еще никто из провинившихся и оступившихся не уходил живым. Она и сейчас не могла вспомнить детально, как именно удалось ей пройти мимо всей стражи, избежать известных и скрытых ловушек. Все это вспоминалось лишь урывками, отступая прочь, словно позабытый дурной сон. Девушка устало прислонилась к бортику крыши, обхватив ладонями колени. Путь сюда ей тоже не запомнился, да и не так это важно. О другом следовало подумать теперь. Множество вопросов, малых и больших, в равной степени важных, но доселе не актуальных, окружило ее, словно пчелиный рой. И она не могла прямо сейчас найти на них ответа. Слишком вымотало ее бегство, а еще более – добровольное отречение от всего и всех, что составляло ее жизнь. Она закончилась, не сменившись пока ничем, обернувшись пустотой, и Караи было в ней мучительно одиноко. Так, как не было, должно быть, с того дня, когда кровные родители бросили ее на пороге той развалюхи. И она вновь была таким же заблудившимся испуганным ребенком. Недавняя уверенная в себе воительница тяжело вздохнула и перевела взгляд на небо, еще даже не начавшее сереть. В любом случае, решение почти всех возникших проблем придется отложить до рассвета. А сейчас… Она просила, нет, жестко велела Леонардо более не приходить сюда. И она дорого бы дала, чтобы он нарушил данную клятву.