Круги на воде

      Утро выдалось солнечным, хотя ледяной ветерок напоминал о том, что на дворе пока далеко еще не лето. Зябко поежившись и засунув руки поглубже в карманы теплой куртки, я вышла на крыльцо своего дома и остановилась на верхней ступеньке. Что ж, солнце — это уже неплохо. А если учесть, что здесь его практически не бывает, так вообще праздник. Глубоко вдохнув прохладный воздух, я посмотрела на небо. Ни облачка. Но вслед за этим моему взгляду предстало зрелище не столь приятное — я взглянула на стену, обитую давно некрашеными досками, которые когда-то были темно-красными, но теперь потрескались, облупились и вид имели неприглядный. «Надо сказать мальчикам, чтобы занялись», — подумала я. Оглушительный грохот, донесшийся из дома, сопровождаемый тихими ругательствами, заставил мысли о ремонте выветриться из моей головы. — Билли, что ты там делаешь? — с раздражением спросила я. — Поезжай сюда, сегодня такое солнце замечательное. В кои-то веки можно погреть кости. — Тебе еще рановато греть кости, Белла, ты ведь так молода, — скрипучим голосом ответил Билли. С трудом поворачивая руками колеса инвалидного кресла, он выехал на крыльцо. — А вот мне, пожалуй, уже можно и погреть. Давно я такого солнышка не видел. Билли, улыбаясь во весь рот, подкатил кресло к самому краю верхней ступеньки, так близко, что я на секунду испугалась, что он вот-вот полетит вниз головой. С годами он стал грузен, так что поднять я его вряд ли смогу. Так и будем сидеть, пока кто-нибудь не пройдет мимо и не поможет нам. Представив в красках эту картину, я усмехнулась. — Так что ты там делал? — снова спросила я. — По звукам было похоже, что война началась. — Если бы война, — хмыкнул Билли. — Всё гораздо хуже. У нас сломался телик. А я, пытаясь починить, кажется, добил его окончательно.       Он виновато улыбнулся и выжидательно посмотрел на меня, надеясь увидеть на моем лице признаки расстройства. Мне пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться. Господи, этот старый мастодонт — наш телевизор — отдал тебе свою душу! Наконец-то!       Билли, как все старики, страдал болезненной зависимостью от телевизора. И хотя он большей частью спал, похрапывая на весь холл, в кресле под неумолчную трескотню каких-то новомодных комментаторов или под вопли ведущих каких-то совершенно идиотских шоу, потеря столь ценного предмета, несомненно, стала для него весьма и весьма ощутимой. Ну, например, как потеря правой руки или левой ноги. Хотя насчет ног не уверена, Билли с ними распрощался так давно, что уже не понятно, вызывала ли их потеря хотя бы минимальное сожаление.       Видя, что я не разделяю его грусть, Билли заерзал в кресле, сморщился и принялся было ворчать, но я, устав мучить старика неизвестностью, поспешила его успокоить: — Отвезу в город после обеда, пусть в мастерской Уоррена посмотрят, что с ним. Хотя вообще-то, давно следует купить новый. Боюсь, что в следующий раз реанимировать будет нечего. Еще и дом спалишь, и нас вместе с ним. Вот будет весело… — Новый? — Билли задохнулся от возмущения моим наплевательским отношением к столь ценному предмету. — Нет, Белла, мне не нужен новый. Ведь это… Ведь его Джейк мне подарил… Новый? — Билли запнулся, а затем расстроенно покачал головой. — Да ни за что. Вези этот. Он ничуть не хуже десяти новых. Просто ломается иногда. — Угу, иногда… Да он так уже лет десять ломается. Ладно, не расстраивайся, Билли. Я же сказала, что отвезу. Значит — отвезу. Не забивай себе голову.       Билли кивнул в знак признательности и, отвернувшись от меня, стал пристально вглядываться в кромку леса. Поневоле мой взгляд зафиксировался на нем, он смотрел в непроглядный мрак под деревьями, будто ожидая, что из-за высоких стройных стволов вековых сосен вновь покажется гибкая фигура его сына. Он часто и подолгу так сидел, вглядываясь в полумрак, когда думал, что я не вижу его. И каждый раз мое сердце болезненно сжималось и рвалось куда-то вверх, как подстреленная птица, когда я видела это терпеливое ожидание и эту безучастность в его взгляде. Билли был не одинок в своем тщетном ожидании.       Я тоже ждала.       Всегда, каждый день и каждую ночь — я ждала.       Я даже воображала себе иногда, как бегу к нему навстречу, а ноги мои едва касаются земли, как я, задыхаясь от бега, падаю в его надежные объятия с залитым слезами лицом. А он, улыбаясь, прижимает меня к своей горячей груди, гладит по волосам огромной ладонью и шепчет: «Ну-ну, Белла, что ты… Прекрати сейчас же, ты же знаешь, я не выношу твоих слез…» Увы, мечты мои напрасны. Он не придет. Никто не придет. Ни сейчас, ни когда бы то ни было.       Ни Джейкоб, ни…       На душе стало паршиво. Закрыв глаза, чтобы скрыть набегающие слезы, я подставила лицо лучам солнца, чтобы отвлечься от невеселых мыслей. Надо же, такая погода чудесная, а я совсем расклеилась. Сквозь веки свет казался ослепительно-красным, напоминая мне, что в жилах моих, пусть уже и не так быстро, но всё еще течет настоящая человеческая кровь. Которую я когда-то мечтала обменять на бессмертие. Бессмертие, ха! Зачем мне оно теперь? Да и было ли оно мне хоть когда-нибудь действительно нужным? Не знаю.       Я уже ничего не знаю.       Вы когда-нибудь слышали фразу «время лечит»? Не сомневаюсь, что слышали. И не раз. И как она вам? Особенно невыносимо слышать эти слова, когда раны твои свежи, а боль, кажется, поселилась в каждой клеточке твоего существа, чтобы терзать тебя, рвать на части, день за днем, неделя за неделей, и вот — ты начинаешь малодушно верить, что она не пройдет никогда, что вы так и будете неразлучны до конца своих дней, а люди, представляя вас кому-то в обществе, будут говорить: «Познакомьтесь, это — Белла, а это — ее боль…»       Ты живешь с ней. Она стоит рядом с тобой, гадко ухмыляясь, когда по утрам ты смотришь в зеркало на опухшее от ночного плача лицо. Она мерзко шепчет тебе: ну ты и уродина, мать моя, посмотри на свою физию, да самые затрапезные страшилки — и то получше, чем ты. Она преследует тебя во сне. Ты вскрикиваешь, просыпаясь в холодном поту от тающего в мозгу кошмара, а она только гаденько посмеивается: ну-ну, то ли еще будет. Она не дает тебе есть, пить, спать, разговаривать с людьми. Она повсюду. Она — это ты. И излечить ее можно, только если сделаешь что-то с собственным мозгом. Но как? Боже мой, как?       И вот — ты растерзана сомнениями. Ты не знаешь, в какую сторону идти, к кому кинуться, на чьей груди найти пристанище. А тут вдруг появляется кто-то и говорит так, улыбаясь с издевочкой: «А ты в курсе, что время лечит?» Или нет, еще лучше: всё проходит, и это пройдет. Блин, да этому доброхоту хочется вцепиться когтями в лицо. Чтобы увидеть, как кровь заливает ему глаза, и улыбаться, зная, что это больно… Однажды в библиотеке я откопала какую-то книгу о царе Соломоне, который, говорят, носил кольцо, по внутреннему ободку которого причудливой вязью вилась надпись "Всё проходит — и это пройдет". Содержание той книги моментальной выветрилось у меня из головы, но фраза накрепко въелась в память. Что ж, царю Соломону видней, что гравировать на кольцах. Он ведь на весь мир прославился своей мудростью. А еще он выжил после утраты любимой. А я? Что могу я? Да и кто я такая в сравнении с царем Соломоном?       Когда я была моложе, глупее и, кажется, чище душой и в одиночестве смаковала свои страдания, связанные с уходом Эдварда, мое отношение к подобным высказываниям было далеко не столь ироничным, как сейчас. Смею вас уверить, что я не хуже разъяренного волка вцепилась бы в горло тому, кто посмел бы мне сказать тогда, что мои страдания рано и поздно закончатся. Жаль, что на осознание этого по сути несложного факта мне потребовалось так много времени и душевных сил. Если бы мне было суждено узнать, что именно я теряю, замкнувшись в своем одиночестве, как в клетке, я бы ни за что не потратила на это столько времени. Впрочем, кто скажет теперь, как бы я вела себя, знай я всё начистоту?       Это теперь я готова целовать землю под ногами Эдварда за то, что он решил не возвращаться, предоставив меня себе и моей «обычной» жизни обычного человека. А тогда мне казалось, что я не выживу. И, клянусь Богом, я не выжила бы, если бы не Джейкоб. Если бы не…       Мое личное солнце, которое, как я наивно полагала, уж для меня-то никогда не зайдет за горизонт. Да, я бы не выжила. Лежала бы сейчас на немноголюдном кладбище Форкса под скромным мраморным надгробием с вырезанной на гладкой, как кожа моего возлюбленного Эдварда, отполированной поверхности словами: Белла Свон. Любимая дочь и всё такое. Короче, спи спокойно, дорогой товарищ.       Я усмехнулась. Но усмешка вышла какой-то кривоватой. Вероятно от того, что мне вовсе не было так весело вспоминать те навсегда канувшие в прошлое дни.       Джейкоб одним своим присутствием разгонял мои ночные страхи, он будто бы передавал мне частицу своей силы и той радости, которую способен был испытывать и дарить окружающим только он один. А еще он был терпелив. Настолько терпелив, насколько бывают терпеливыми по-настоящему любящие люди. Они готовы просто быть рядом и, жадно вглядываясь в лицо любимого, подмечать малейшие перемены в настроении. Они готовы долго ждать, когда же звезды на небосклоне выстроятся именно так, как хотелось бы.       Бедный, бедный мой Джейкоб. Мой наивный, добрый и ласковый друг. Всего лишь друг. Теперь я знаю, как болело твое сердце, когда ты видел меня умирающей от боли, причиненной другим, но что я могу изменить? Теперь я полностью осознаю, какие страдания тебе причиняло моя напускная заинтересованность и мои ханжеские, глупые, жестокие и самонадеянные отговорки: ах, Джейк, я, конечно, понимаю, это так эгоистично, но наши отношения для меня значат совсем не то, что для тебя! Как же ты это пережил? Может быть, потому что тебе дано было настоящее, человеческое и такое любящее сердце?       Элис иногда звонит мне, рассказывает о том, что Эдвард продолжает кочевать с места на место, нигде подолгу не задерживаясь. Вот уже пять лет он живет в Канаде, в каком-то городишке недалеко от Квебека, в полном одиночестве, шокируя соседей то сверхскоростными машинами, то эксцентричными эскападами молодого Сальвадора Дали в придорожных супермакетах. Один бог ведает, что нужно Эдварду в супермаркете… Еда? Вода? Смешно…       Впрочем, судьба бессмертных нелегка: или ты отшельник в девственных лесах, куда не ступала нога человека, или ты живешь среди людей, нигде не пуская корней, потому что вечная твоя юность рано или поздно начнет вызывать подозрения у окружающих. А для вампира первый закон существования — конспирация. Я — Бонд, Джеймс Бонд, а я — Каллен, Эдвард Каллен. Никому не говорите, но я — ужасный вампир, чудовище из сказки. Но если уж говорить начистоту, чудовищем в этой истории, которую язык не повернется назвать сказкой, была именно я, причинившая двум людям — людям ли? — столько боли, сколько я одна вряд ли смогла бы вынести. Хотя, говорят, господь никогда никому не дает нести крест, который ему не под силу.       Элис как-то раз в порыве откровения рассказала мне, что Эдвард все еще не оставил своего намерения умереть вслед за мной. Надеюсь, что ждать ему осталось недолго. А по вампирским меркам — сущий пустяк. Я вновь поймала себя на том, что криво улыбаюсь. Хорошо еще, что меня никто не видит, должно быть, это не очень-то привлекательное зрелище — сидящая на солнышке женщина в старой поношенной куртке, жалко скалящаяся своим мыслям.       И что за настроение сегодня такое? Язвить вздумалось на старости лет? Или опять распустить нюни, как будто я все еще девочка-подросток, не умеющая справляться с собой? Я задумалась. Солнце припекало, мысли плавились, двигаться не хотелось совершенно, навалилась апатия, почти как тогда… Теперь я точно могу сказать: чтобы избавить меня от боли, следовало бы лишить меня сначала памяти, а потом рассудка. И стало бы легче.

***

      Самое отвратительное пробуждение — это проснуться от громкого телефонного звонка, когда спросонья не соображаешь, где находится треклятый аппарат, и ты, еще не проснувшись окончательно, мечешься по комнате с неистово колотящимся от испуга сердцем, натыкаясь то на кресло, то на стул, спотыкаясь о собственные тапочки, валяющиеся на полу. В то утро пробуждение мое было именно таким.       Телефон противно верещал, не переставая. Но где же, где этот проклятый аппарат? Я понятия не имела и продолжала метаться по комнате, как подопытная мышь, которой ввели что-то сильнодействующее, чтобы понаблюдать, надолго ли хватит хилого мышиного организма.       Наконец-то мне удалось взять себя в руки, стряхнуть с себя сонную одурь и начать ориентироваться по звуку. Вот он где! Как же я смогла его туда засунуть? Сделав глубокий вдох, я с облегчением сняла трубку. — Белла, — низкий голос Джейкоба звучал немного глухо, но вместе с тем странно заискивающе. — Белла, выслушай меня, я хотел сказать…       Внезапно перед моим мысленным взором пронесся весь вчерашний сумасшедший нереальный вечер, от внезапно охватившей злости перед глазами почернело. Не дав ему закончить фразу, я со злостью швырнула трубку на рычаг. И эта шавка еще смеет звонить мне после того, как вчера практически уничтожил мою жизнь? Телефон зазвонил снова. Я схватила трубку и злобно заорала: — Если ты еще раз посмеешь позвонить мне или появиться на пороге этого дома, я... я... — я растерялась и умолкла на полуслове.       А что я могу в самом-то деле? Врезать? Да, это было бы в высшей степени разумное решение. Особенно если учесть, что против Джейкоба спокойно можно использовать кусок металлической трубы или еще что покрепче. А уж как бы это было зрелищно! Прямо как в цирке! Почтеннейшая публика! Смертельный номер! Сейчас наша храбрая Моська, то есть, конечно же, наша храбрая Белла, на ваших глазах врежет слону! То есть, конечно же, нашему великолепному Джейкобу! Он, само собой разумеется, не станет со мной драться, он же джентльмен, но я могу себе сломать что-нибудь, если решусь на столь необдуманный поступок.       Второй раз с мстительным удовольствием швырнув трубку на рычаг, я гордой походкой направилась в ванную. Из зеркала на меня уставилась злобная фурия с растрепанными после сна волосами, глаза ее метали молнии. Клянусь, если бы в тот момент в ванной мне на глаза попалась бы какая-нибудь горючая смесь, дом мгновенно вспыхнул бы вместе со мной и со всеми атрибутами моей никчемной жизни. Но слава богу ничего такого поблизости не было. Плеснув себе в лицо холодной водой, я начала с нарочитой тщательностью чистить зубы. Так, Белла, спокойно, аккуратно и смотри щетку не сломай от ярости, что ты в нее так вцепилась? Соломинка она тебе что ли?       Вычистив зубы до зеркального блеска, я снова посмотрела на себя в зеркало: от злости щеки пошли красными пятнами, лицо горело, а глаза были похожи на два пустых черных дула. Ей-богу, на месте кого другого, увидев девушку с таким взглядом, я бы перепугалась насмерть и не стала бы даже связываться. Короче, если Джейкобу вздумается в течение хотя бы лет десяти (ну, или двадцати?) появиться в поле моего зрения, клянусь, ему не поздоровится.       Наконец телефон замолчал, в доме воцарилась блаженная тишина, прерываемая лишь иногда мои злобным шипением: первый раз, когда я обожглась о сковороду, пытаясь поджарить себе на завтрак омлет, второй раз, когда я неосторожно покачнулась и плеснула себе на руку горячий кофе. Что за утро? Всё наперекосяк. Или мне суждено сегодня убиться насмерть по вине моего лучшего друга?       От резкого стука в дверь я буквально подскочила на полметра. Хорошо хоть Чарли нет дома, и он не видит, как я мечусь по комнатам, сшибая мебель и шипя от боли после ударов о выступающие то тут, то там так некстати углы. Очень бы он удивился, увидев свою меланхоличную дочь в таком ненормальном состоянии.       Стук в дверь повторился. Я швырнула в раковину чашку с недопитым кофе. Коричневая жидкость, плеснув, попала на светлый кафель над мойкой и на поверхность раковины. Пятна останутся безобразные. Ну и бог с ним, потом вытру! Судя по звуку, ручка у чашки тоже отвалилась. Придется теперь ее выбросить, треснутая посуда на кухне — плохая примета. Все эти мысли пронеслись в моей голове буквально за несколько секунд, пока я шла открывать дверь. Рывком распахнув ее, я увидела, что на пороге стоит Джейкоб. Не успел он даже слова сказать, как я захлопнула дверь перед его носом и злорадно ухмыльнулась, и для верности прижала дверь изнутри спиной. — Джейк, ты не понял, что я не хочу с тобой разговаривать? Убирайся! — закричала я вполоборота в щель закрытой двери. — Белла, открой, пожалуйста, — у него хватало выдержки говорить размеренно и вежливо, но в голосе чувствовалась плохо сдерживаемая злость. — Открой, а? Ты ведь не хочешь вечером объяснять Чарли, почему дверь его дома сорвана с петель? — Он снова забарабанил в дверь кулаками. Открывать я не спешила, продолжать разговор тоже не собиралась. Он поскребся еще минуту и затих. Постояв какое-то время, я позволила себе немного расслабиться и отойти от двери. Никаких попыток сломать дверь снаружи никто не предпринимал. — Уходи, Джейкоб, — сказала я уже более спокойным голосом. — Не хватало еще, чтобы все соседи собрались полюбоваться на нашу с тобой разборку. Особенно это понравился миссис Хейли, она давно от тебя без ума. У-хо-ди! — произнесла я по слогам, прислушиваясь к тишине за дверью. Неужели ушел? Укол разочарования стал для меня полнейшей неожиданностью. Ну и пожалуйста. Резко отвернувшись от двери, я вознамерилась отправиться в комнату, но с визгом подскочила от неожиданности, наткнувшись на теплый и довольно жесткий предмет, которого в обстановке гостиной ранее не предполагалось. — Ай! Черт! Джейкоб!       Передо мной, глядя на меня исподлобья, стоял именно он — Джейкоб Блэк. В пылу ссоры я совсем забыла, что двигается он теперь абсолютно бесшумно, а главное — очень быстро, и залезть в открытое окно на втором этаже и спуститься по лестнице для него дело трех с половиной секунд. Я бы лично мучилась минут пятнадцать, только лишь пытаясь допрыгнуть до второго этажа, и вероятнее всего — не допрыгнула бы. А уж скольких бы мне усилий стоило в прыжке открыть задвижку изнутри — вообще молчу. — Как же ты меня напугал! — от досады я стукнула кулаком по его груди. — Никогда так больше не делай! Тьфу, черт... — Я перевела дух. Сердце бешено колотилось — и от испуга, и от злости, которая вновь начала закипать где-то внутри меня. — Белла, послушай, — начал он, пытаясь взять меня за руки, и осекся, потому что я отшатнулась и злобно уставилась на него ненавидящими глазами. — Я... В общем, я хотел бы объяснить всё… — Джейкоб, что ты хотел бы объяснить? — кислота в моем голосе разъела бы металлический предмет любых размеров в считанные секунды. — Причины своего вчерашнего поведения? Какая муха тебя укусила? — я почти кричала, но потом перешла на более миролюбивый тон, однако, количество яда в моем голосе не предвещало ничего хорошего: — Отлично, давай поговорим о вчерашнем вечере, раз ты так хочешь. Может быть, тебе это поможет посмотреть на себя со стороны. И сделать кое-какие выводы.       Я прекрасно видела, насколько неловко чувствовал себя Джейкоб, но ничего не могла с собой поделать. Какая—то маленькая и весьма гадкая фурия — часть меня — страстно хотела продолжить это измывательство. Я как будто слетела с катушек, мне страшно, просто непереносимо хотелось отыграться за все те глупости, которые Джейк умудрился натворить вчера буквально за несколько минут. А в результате не его — моя жизнь превратилась в горку пепла. Как прах усопшего, ей-богу. Готово, господа, вот вам урночка, можно развеивать, смотрите, чтобы на вас не попало! — Ну-с, — ядовито произнесла я тоном лектора на уроке, — начнем, пожалуй.       Джейкоб еще больше втянул голову в плечи. «Так тебе и надо», — мстительно подумала я. — Пока вчера вечером я переодевалась после нашей с тобой прогулки по лесу, ты позволил себе подойти к телефону, хотя, извини, телефон этот не твой, да и дом, если я не ошибаюсь, тоже. Это раз, — я загнула указательный палец для наглядности. — Белла, не язви, пожалуйста, — промолвил Джейкоб, голос его сорвался от смущения, он откашлялся. — Ты же не могла взять трубку, а вдруг кто-то по важному делу звонил? — Угу… Не перебивай меня, будь любезен. Звонила Элис, насколько я поняла из того короткого обрывка разговора, который успела услышать перед тем, как ты бросил трубку. А ты, — поправь меня, если я ошибаюсь, — позволил себе разговаривать с ней на повышенных тонах, это два, — я мстительно загнула второй палец, злорадно глядя на то, как он смущенно потупился и покраснел. — А еще я успела услышать совершенно невероятные вещи, Джейк. Оказывается, мы с тобой собираемся пожениться, не дожидаясь, когда тебе исполнится восемнадцать, и у нас с тобой будет ребенок! Это!.. Да это вообще не поддается никакому определению! — я задохнулась от возмущения. — Ты, кажется, сказал что-то вроде «она моя!», угрожал расправой любому кровососущему, который еще хотя бы раз посмеет сунуться на вашу территорию и, в частности, в мой дом. Это, в общем, три, четыре и пять. И что, прикажешь теперь предположить, что у такого поведения может быть какая-то разумная основа? Что ты вообще себе позволяешь? — Белла, — он терпеливо вздохнул, переминаясь с ноги на ногу. — Дай же мне вставить хоть слово… — Говори, — выдохнула я. — Говори и убирайся! — Белла, ты сама знаешь, зачем я всё это наговорил. Да, всё это ложь. Я бы очень хотел, чтобы это было правдой, но.. Я никогда не обещал, что буду кристально честен и что буду играть только по правилам. Этот твой… эээ… Эдвард, он тебе не пара. Из каких бы побуждений он не отвалил тогда — ну, ты помнишь — это всё равно предательство. Это ты сама уже прекрасно поняла. И нечего пытаться сделать из него мученика или оправдать. Возможно, он хотел, как лучше, а у тебя он спросил? Твое мнение хотя бы какую-то роль играет? — Я чувствовала, что он постепенно начинает выходить из себя. Голос его дрожал, он непрерывно ходил по кухне туда-сюда, как заведенный. — Ты позволила ему решать за вас обоих. Я позволил себе то же самое. Что тебя так возмущает? Я лишь сделал то, на что ты сама никогда бы не отважилась — выставил эту отвратную семейку из твоей жизни… — И, как ты наивно полагаешь, освободил дорогу себе? Слушай, — я злобно оскалилась, — а не много ли ты стал понимать в моей жизни? В своей для начала разобраться не хочешь?       Лицо Джейкоба вытянулось. — Как же ты не поймешь, — торопливо заговорил он, — я не хочу больше видеть твою боль. Но иногда, чтобы избавить от одной боли, приходится причинить другую, более сильную. Клин клином вышибают, слыхала? Короче, я ужасно рад, что Эдварда Каллена в твоей жизни больше не будет. Ты поймешь когда-нибудь, что я… Ну, что я был прав. Ты же нормальная женщина, зачем тебе этот... эээ, ну ты поняла, в общем… Извиняться больше не стану. Что сделано, то сделано. Спасибо еще скажешь когда-нибудь. Я уверен. — Спасибо? Я? Да ты с ума сошел, милый! Не надо мне твоих извинений! — заорала я. — Он, видите ли, рад, что Эдварда Каллена в моей жизни больше нет! Да ты!.. Как ты посмел соврать про нас с тобой? Ведь Элис поверила! Как ты мог, Джейкоб? Да ты никогда не был мне нужен! Никогда! Да лучше бы в моей жизни не было... — внезапно я осеклась, увидев, как перекосилось лицо моего друга.       В глазах его внезапно вспыхнула настоящая злоба, древняя, как и весь его род. Сомневаюсь, что человек, я имею в виду, такой как я, обделенный сверхъестественными талантами, смог бы испытывать нечто подобное. На мгновение я почувствовала безотчетный страх. Нельзя бесить оборотней. В памяти так некстати всплыло изуродованное шрамами лицо Эмили Янг, невесты Сэма. Джейк что-то говорил насчет того, что Сэму достаточно было на одну секунду утратить самообладание, и вот он результат… Будет здорово, если Джейк сейчас взбесится и располосует физиономию мне. Я сделала шаг назад. Однако он и не собирался нападать. — Заканчивай фразу, — прорычал он тихо, голос его звучал угрожающе. — Что было бы лучше? Лучше бы в твоей жизни не было меня? Это ты хотела сказать? Слушай а тебе не кажется, что это… это… — он запнулся, в замешательстве пытаясь подобрать подходящее слово, — …хамство? — наконец нашелся он. Да, скромный же он подобрал эпитет для моих слов. Лично я ждала, что он употребит слово «свинство» или что-то похлеще. Но он, увы, был деликатен, хотя после того, как он вытащил меня из самой черной моей депрессии, я ожидала иного в ответ на мое поведение.       Джейкоб заметался по кухне вне себя от возмущения. В этот момент он очень сильно походил на запертого в тесной клетке льва, который в ярости только и способен, что ходить из угла в угол, гневно порыкивая на пришедших полюбоваться на него посетителей зоопарка. А я постепенно начинала понимать, что натворила. Не надо было мне этого говорить, ох, не надо. Вообще-то, мужчинам такое не говорят. Особенно, если этот мужчина тебе друг. Есть такие слова, которые ранят сильнее ножа. И раны эти никак не хотят залечиваться обычным «прости меня, пожалуйста» или как там мирятся дети? — мирись, мирись и больше не дерись… Мы больше не были детьми, не понимая в ту минуту, что могли бы принять самое важное в нашей жизни решение гораздо раньше, чем это случилось на самом деле.       Когда я попыталась примирительно взять его за руку и остановить его бессмысленное, хаотичное движение по кухне, он оттолкнул меня так, что я бы упала, если бы не успела вовремя ухватиться за край стола.       Внезапно он остановился и пристально посмотрел на меня вполоборота, будто что-то осмысливая. Ярость в глазах его постепенно угасала, уступая место равнодушию и усталости. Наконец ему удалось полностью овладеть собой. Плечи поникли, и весь он как будто уменьшился в размерах, став похожим на полуспущенный воздушный шарик. Отвернувшись, он направился к двери. В дверях Джейкоб обернулся и еще раз смерил меня взглядом, полным обиды и горечи. — Дура! — резко сказал он, вышел за порог и захлопнул за собой дверь с такой силой, что с потолка на меня посыпалась штукатурка.       Слушая звук его удаляющихся шагов, — на сей раз он не потрудился уйти бесшумно, — я медленно опустилась на пол и тихо заплакала от бессилия и разочарования. Что же я наделала?