Вы поедете на бал?

Пятый прокуратор Иудеи Понтий Пилат устало вздохнул и потер переносицу рукой. Очередной претендент на казнь стоял перед прокуратором. - Зачем было поджигать рынок, объясни мне? – тихо и безнадежно спросил Пилат у него. - А зачем вы цены подняли на хлебушку, да еще и марку батона назвали «Вылитый Понтий Пилат»? – окрысился тот. - Это маркетинговый ход такой. Кто ж кормилец ваш, кроме игемона? А цены… Ну, кризис в Иудее, что ж теперь, - пространно пояснил прокуратор и махнул рукой: - Подожди, плебей, мне звонят, - и достал из многочисленных складок белой-белой тоги с кровавым-кровавым подбоем черный-черный айфон. – Алло? – в его больную голову прямо-таки врезался истеричный визг Феваринии. – Доченька, ты извини, но я сейчас допрашиваю заключенного… Нет, ты мне, безусловно, важнее, но перезвони минут через пять, хорошо? Срочно? А что случилось? О боги, к какому тебя хотят «утырнуть мозгоправу»? К психиатру направили, что ли? Нет, ну они там вконец охренели! – возмутился Пилат. – Дай-ка мне этого глав-врача на минутку… Алло, Максимиллиан Клетисович? У нас нет никаких проблем с головой!!! – заорал прокуратор, вообще не отличавшийся сдержанностью. – У нас в семье все НОРМАЛЬНО!!! Не надо ни ей, ни мне к психиатру! Ну и что, что вы не сказали это, зато наверняка подумали! Так, короче, ну ее в ******, эту вашу больницу, сами разберемся. Что? В два часа подъехать и хрень какую-то подписать? А без этого никак? Точно? Ну ладно, вам лишь бы нормальных людей от работы отвлекать, выродки, - припечатал он и нажал на сброс. – Так, ты, поджигатель, - обратился Пилат к навострившему уши зэку. – Ты ничего не слышал, понял? На` тебе пятьдесят тетрадрахм, - поджигатель вытаращил глаза, у него мелькнула мысль: «Это ж если за стукачество нашумевшему Иуде тридцатку дали, то…?!!! Охренеть!» - Спасибо, игемон, большое, - грохнулся на колени заключенный. – Я за тебя на том свете молиться ж буду! - Да подожди ты с тем светом, не собираюсь я тебя казнить, у меня других дел что ли мало? – отмахнулся игемон и встал с трона даже с некоторым облегчением – Понтию не нравилось казнить, лишняя суматоха, бессмысленный шум из ничего. – Эй, секретарь, этот… Как тебя там? - Дорасеус, ваше прокураторство! – неловко выразился поджигатель. - Так вот, пиши, секретарь: «Я, пятый прокуратор (ну и так далее), не нахожу за Дорасеусом никакой вины и подписываю приказ об освобождении оного». Написал? Ну вот и все, а ты, Дорасеус, иди отсюда, я опаздываю! – уже выходя из дворца, крикнул Понтий Пилат, прошел на подземную парковку, завел авто и поехал по направлению к больнице Ирода Распрекрасного… Ершалаимские пробки – самые жуткие пробки в мире, определенно. Возможно, дело в том, что в этом городе была только одна магистраль, да и на ту жалко смотреть… «Я же не знал, что мне самому придется по ней ехать! – уныло думал Пилат, положив ладони на мягкую обивку руля. – Почему я победитель по жизни? Рутинная работа в каком-то Мухосранске, жена была ведьма, дочка стала нарком, да еще и от меня подхватила гемикранию. Какой же кошмар!» Даааа, прокуратору пришлось многое пережить. После жертвоприношения своей жены Пилат настолько терзался совестью от своего бездействия в решительную минуту, что потихоньку у него «поехали» нервы, да так, что пришлось даже лечь подлечиться, сказав всем, что «господин игемон отдыхает в санатории». С Феваринией было тоже очень тяжело – прокуратора жизнь не готовила к роли отца-одиночки. И вообще без жены было как-то хреново – больше никому из женщин он от греха подальше не доверял, а какая ж любовь без доверия? Да и секс без любви со временем приедается. В общем, его жизнь была сплошной темно-серой полосой, и себя он не порешил только из-за мыслей наподобие «а Февариния как? Одна будет, что ли?» С такими чернушными, как брови Воланда, мыслями Понтий Пилат доехал-таки до детского отделения больницы имени Ирода Распрекрасного и припарковался где-то в неположенном месте, просто из абстрактного желания напакостить Вселенной. Лифт, конечно, не работал, и прокуратору пришлось подниматься пешочком на самый верхний пятый этаж. Да и там он не сразу нашел нужную палату, а когда нашел, то, мягко скажем, выпал в осадок: кровать Феваринии была аккуратно застелена и пахла дезинфекцией. - Тааак, - мрачно протянул Пилат и посмотрел на притихших Рикардию и Феликса: - Где она? - А я вообще спал, - пискнул Феликс и проворно спрятался в штору. - А Февариния давно ушла, - растерянно, с некоторым испугом пробормотала Рика. - Почему? – тупо спросил Понтий. - А никто не понял толком, ей вроде медсестра сказали идти, - припомнила девочка, разглядывая прокуратора. - Что за медсестра? – устало спросил тот, прикидывая, как именно он казнит эту самую медсестру, если найдет. - Ну, она странно выглядела, - напрягла извилины Рикардия. – Такая худая, рыжая, и со шрамом на шее. - Внеземная красотень, - саркастично обронил Пилат и молча направился к посту медсестры, которая тут же испуганно подскочила и выпрямилась, как игрушечный солдатик, увидев «свирепое чудовище», как в народе окрестили прокуратора. «Не та», - с досадой подумал «чудовище», разглядывая невысокую блондинистую пухляшку в сиреневой врачебной пижаме. После недолгих расспросов выяснилось, что тетку со шрамом никто никогда не видел, на работу такая не нанималась, а Феваринии никто ничего не говорил. По мере расспросов лицо пухляшки серело, а зеленые глаза начинали вываливаться из орбит. - Ув-важаем-мый игем-мон, - заикаясь от страха, проблеяла она. – Тут какая-то ошибка, вы посмотрите, может, ваша дочка на первом этаже… - Не держите меня за идиота, ее там нет! – прикрикнул прокуратор и засверлил бедняжку взглядом. - Один момент, мы сейчас дадим вам телефон, - засуетилась та, но Пилат ее, поморщившись, осадил: - Не надо, не мельтеши перед глазами, у меня свой есть, а на отсутствие денег на счету я не жалуюсь. - Так это, может, зарядочка села, - нашлась медсестра и тут же оговорилась: - Но, оно конечно… С вашего, так с вашего. Звоните, как вам угодно, сэр, - зачем-то вставила она американизм. Прокуратор только брезгливо покосился на нее и вышел на балкон (да, у них в больнице был балкон, че такого-то?) - Абонент временно недоступен, - талдычил апатичный голос автоответчика. Пилат в изнеможении закрыл глаза. «О боги, ну почему с ней вечно что-то идиотское происходит? Вот остальные же дети спокойно сидят и не сбегают!» - А ты Афранию бы позвонил, - раздался сзади до боли знакомый голос. Прокуратор обернулся и от ужаса буквально пошел красными пятнами. Позади него стоял, пожалуй, единственный симпатичный персонаж во всей этой мутной истории: молодой брюнет с волнистыми волосами до плеч, добрым располагающим лицом и теплой улыбкой. Он был несколько костляв, и выглядел особенно щуплым на фоне Пилата, но это ему придавало даже некий обезоруживающий шарм. - Иешуа?! Но… Ты же… ты чего, опять живой? - прокуратор вцепился руками в перила. Вот все бы ничего, но этого именно этого «единственного симпатичного персонажа» Пилат в свое время отправил на казнь. Да-да, это был тот самый философ, к которому у Феваринии были свои счеты, на которого настучал Иуда, и которого называл учителем Левий. - Да не было ничего, - успокаивающе ответил Иешуа тем временем. – Не было казни, понимаешь? Я уже повторять устал. - Правда? – хриплым от волнения голосом вопросил прокуратор. - Ну конечно! – беззаботно бросил философ. - Погоди, как это не было, когда я сам помню, что была?! – вконец запутавшийся Пилат говорил скорее с отчаянием, чем с удивлением: у него что-то не срасталось голове со всей этой темной историей. - Раз я живой, значит не было, - резонно заметил Иешуа, облокотившись на перила рядом с прокуратором. - И я… прощен? – уточнил игемон. - За что? - Ну… За все, - тут Пилат припомнил и свое бездействие, когда приносили в жертву его жену, и массовые казни с пытками, и, в частности, ТУ САМУЮ казнь… Ему постоянно мешало малодушие, непонятно откуда бравшееся у военного в отставке. - Прощен, конечно, - по-доброму улыбнулся Иешуа. – Во многом, кстати, благодаря Феваринии… - Каким же образом?! - О, это немного странная история, но я тебе ее могу рассказать. Я же, сам понимаешь, не просто плотник, - потупил взгляд Он. - Я догадался, - не смог обойтись без иронии прокуратор. - Ну и хорошо. Так вот, однажды со Мной зачем-то поспорил сатана. Начал доказывать, что сейчас на земле не осталось его противников и всех привлекает нечисть. Я, конечно, возразил – не потому, что так уверен в Себе, а потому, что не думаю, что сатана вправе отвечать за всех. И он зачем-то предложил Мне пари: если ему удасться завербовать на свою сторону некий детско-подростковый коллектив, и, в частности, твою дочку, то Я разрешу сатане орудовать в Ершалаиме, а ты, добрый человек… - Игемон, - по привычке поправил Пилат. - … Ты, игемон, будешь мучиться в вечности. А если сатане это НЕ удасться, то ты будешь прощен, а сатана раз и навсегда лишиться возможности «посещать» землю, - закончил объяснение Иешуа. - Но как Ты решился на этот рискованный спор?! – в ужасе оценил возможные последствия «добрый человек». - Я просто верил, - покачал головой Он. – Верил в тебя, Феваринию, да в остальных добрых людей… Вот видишь, зря ты смеялся над Моей доверчивостью и любовью ко всем! – весело заметил философ. - Подумать только, Феваринию же привлекают на земле такие ерундовые вещи, как шоппинг и инстаграм! Не думал, что такая, извиняюсь, фигня спасет мне жизнь, - с усмешкой покачал головой прокуратор. - Во-первых, эти «ерундовые вещи» дал людям Я, просто чтобы их порадовать, чтоб им было хорошо и весело. А во-вторых… Помнишь, вы с ней сидели ночью и разговаривали? Она тебе еще рассказывала о «шизанутом историке»… - Откуда Ты знаешь? - Я всегда был с тобой, помнишь, Я приходил к тебе во сне и обещал, что мы всегда будем вместе? – улыбнулся Иешуа. – Ну так вот, именно в тот ночной разговор Февариния, если ты помнишь, обронила такую фразу, ну или что-то в этом роде: «Если я буду жить вечно одна, без папы, то не буду я жить вечно». Помнишь? - Эээ, да, припоминаю, - покопался в памяти Пилат, и, немного поколебавшись, признался: - Просто никак не смог поверить, что ради МЕНЯ кто-то откажется от лучшей жизни. - Зря ты так себя не ценишь, - огорченно отметил Он. – На самом деле тебя любит не только собака Банга, а еще много кто! - Кто же, например? – невесело усмехнулся прокуратор. Иешуа, пожав плечами, начал перечислять: - Февариния, Я, Декартия… - Декартия? Моя жена?! Но она же… Того… - напомнил Пилат, но на всякий случай решил больше не удивляться. - А вот и нет, - весело и многозначительно улыбнулся философ (конечно, не просто философ). – Я могу тебе ее вернуть, если ты, конечно, этого хочешь… - Хочу, - «больше не удивляться» никак не получалось. - Я надеялся на такой ответ. Я же видел, как ты коришь себя за все косяки, - сочувственно погладил Он по спине прокуратора. – Но теперь, как ты видишь, твоя жизнь измениться! Главное, даже в безвыходных ситуациях не терять надежды. - Спасибо Тебе, - стараясь скрыть слезы облегчения, ответил прокуратор. – Я не знаю, как мне Тебя благодарить… - Не надо, Мне достаточно одного желания это сделать, благодарного порыва души, скажем так. Ведь мотивы главнее поступков, верно? – покосился Иешуа на Пилата. - Тебе видней, - тот никак не мог поверить в происходящее, настолько все было фантастически чудесно. – А… Где Декартия? - Дома, Банге в саду мячик кидает, - будничным тоном ответил Он и напомнил: - Ты бы позвонил все-таки Афранию. Я думаю, Февариния с ним. - Точно, - вспомнил Пилат и набрал номер. – Алло, Афраний? Февариния с тобой? Ну и отлично. А ты не знаешь, почему она сбежала? Да спрошу у нее при встрече, разумеется, и вообще еще разберусь с ней дома. Не сержусь ли я? Нет конечно, я никогда на нее не сержусь, передай ей. Ну, счастливо, - прокуратор повесил трубку, обернулся, но на балконе уже никого не было. Только лучи сияющими пластами висели в воздухе, опираясь на мерцающую пыль. Эти лучи были словно след, оставленный Иешуа. Напоминание о Его присутствии в жизни жестокого пятого прокуратора Иудеи, всадника Понтия Пилата.