Эвилоборство

-Будет больно, - то ли предупредил, то ли констатировал Хичоль, толкая Кю грудью на диван и опускаясь сзади на колени. Кю сжался, когда теплые руки провели вниз по спине, царапая ногтями кожу и цепляя за выпуклые родинки. -Я так люблю все твои шрамы, - шепнул Хи младшему на ухо, облизывая мочку – Хочешь, сегодня их станет еще больше? Его громкое дыхание перемешивалось с хриплыми вздохами Кюхена, который вздрагивал и закусывал губу каждый раз, когда на спине появлялись царапины, и бугорки ярко-красной крови вспухали на месте содранных родинок. Постепенно, Хиним опускался ниже, зубами оттягивая кожу и запечатлевая алые засосы, а Кю все крепче вжимался в диван, утыкаясь лбом в подушки и жмурясь. -Хён, - поздно было что-либо менять или пытаться вырваться, но именно теперь макнэ стало страшно – Мы же в гостиной... пусти меня. Хён! Кю взвизгнул, когда почувствовал, что хрупкая рука сомкнулась на его члене и с силой сжала у основания. -Тебе ведь нравится, - фыркнул Хичоль – Представь, как я буду иметь тебя на глазах у всей группы. Ты будешь извиваться и стонать… - он провел ладонью по члену, собирая выступившую смазку – А я жестоко тебя трахать. Хочешь же, мелкий? Когда пальцы хёна приблизились ко рту, Кю сжал губы, но Хи надавил на них, заставляя младшего, давясь и прикусывая язык, пробовать себя на вкус. -Они все будут смотреть на нас…и жалеть тебя. Бедный мальчик…как над ним издевается эта скотина. Забавно, правда? Пальцы с силой надавили на небо, проникая глубже в глотку и вызывая тошноту. Кюхен дернулся, пытаясь освободить руки, но наручники с противным звоном врезались в запястья. Все, что он сейчас мог – ползти, двигая за собою диван, либо пинаться ногами. -Смотри-ка, тебе больно, но ты возбужден, - хмыкнул Хи, вынимая пальцы и брезгливо вытирая слюну о подушку – Может быть, ты мазохист? -Хён, - выдавил Кю, задыхаясь от кашля – Пожалуйста… Тугая повязка натянулась вокруг рта, мешая говорить. -Закуска готова. Теперь основное блюдо. Хи на минуту исчез, шурша чем-то в углу гостиной. Кюхен, пытаясь привести дыхание в порядок, застонал от бессилия. Все рушилось, абсолютно все, все было перемешано, искажено до безумия, ненормальное, непривычное, неправильное! Ловушка, в которую попались и дичь и охотник. Мягкие шаги сбоку, шорох и снова прикосновения теплых рук. -Думаю, тебе понравится, малыш, - пальцы обхватили член, отчего младший выгнулся, прижимаясь попой к заметной выпуклости на штанах старшего. Двинулись наверх-вниз по стволу, надавливая на головку, спустились вниз, проведя по курчавым волосам и дотрагиваясь до ануса. Кюхен, не выдержав, глухо застонал в грубую ткань. Пальцы вдруг заменились чем-то холодным, твердым и большим. -Да, мелкий, это бутылка, - хихикнул Хи, наблюдая за реакцией Кю – тот дернулся всем телом, пытаясь увернуться – Ничего получше за столь короткий срок найти не смог. Ну да тебе и так сойдет, а? Ты отлично растянут, прямо как шлюха. Горлышко бутылки, коснувшись входа, начало медленно погружаться внутрь, а макнэ только лишь вздрагивал, роняя прозрачные слезы на красную обшивку дивана. Он хотел абстрагироваться от происходящего, но не получалось – мысли сбивались, как только предмет внутри продвигался еще на сантиметр. Страшно было подумать, что это делает тот самый человек, который день назад шептал слова любви. Страшно было подумать, что это Кюхен сам во всем виноват. -Зачем ты притворялся? – еще сантиметр – Хотел поиздеваться? Отомстить за что-то? – еще один – Я не понимаю! – горлышко начинало расширяться, раздирая, кажется, все тело пополам. Кюхен повернул голову, встречаясь взглядом с Хичолем. Тот улыбался, раздувая ноздри, увлеченный своим занятием. Бесполезно. Все бесполезно. -О, - заметил Хи – Ты плачешь? Это скучно. Он замахнулся и ударил Кюхена по щеке. Тот ударился о спинку дивана лбом и так и затих, всхлипывая с новой силой. -Я сказал, заткнись! Слабак! Хи рванул младшего за волосы, выдергивая несколько прядей, но это лишь вызывало громкие рыдания, которые Кю все никак не мог подавить. Слабак, верно. Если бы он не был таким слабым, Хиним бы не бил его сейчас. Если бы он не был таким слабым, у них было бы все хорошо. Голова начала тяжелеть, хотелось закрыть глаза и отстраниться от происходящего. Оно и так воспринималось отдаленным, чужим, поэтому Кюхен представлял себе картинку из фильма, очень подробную и красочную: «Бутылка, забытая в порыве ярости, выскользнула и упала на ковер, откатившись вбок. Повязка, затыкающая рот, сползла, обнажая синяки на скуле и разбитую губу. Наручники, сточившие запястья до крови, с каждым новым ударом методично звенят. Крики, заглушающие плач, становятся все больше и больше похожими на рычание». Кюхен не очень любил боевики и кровавые сцены, поэтому дальше воображение не пошло, не приемля неприятные подробности. На верхних этажах, кажется, их услышали, потому что раздались возгласы и включился свет. Одновременно с этим в прихожей хлопнула дверь и резкий запах духов Чонсу затопил собой воспаленное сознание Кюхена. Он не хотел быть спасенным – не хотел позора, что придется пережить. Он также не хотел, чтобы человек, который так его любил и которого он, на самом деле, любил сам, продолжал издеваться над ними обоими. Но он не узнал, что случилось дальше, ибо очередной удар хорошенько приложил его виском о деревянный подлокотник, и тьма поглотила все окружающие предметы, оставляя одну назойливую мысль – «могло ли это быть сном»? *** Лучи лениво передвигались по комнате, застыв сначала на голубых стенах и балансируя на металлической решетке кровати, а затем нехотя затопляя белоснежные простыни и медленно подбираясь к руке с капельницей, безвольно свисающей с одеяла. Кю шевельнул пальцами, совсем не чувствуя реакции, но, на его удивление, та самая рука дернулась. Значит, эта бледная, просвечивающая кожа с багровыми отпечатками синяков и красными точками от уколов, это тонкое запястье, перевязанное бинтами, эти пальцы с содранными ногтями и наспех налепленными пластырями – принадлежат ему? И эта больничная палата, колючее белое одеяло и ободранная тумбочка – не вымысел фантазии? Кюхен путем коротких экспериментов установил, что на команды откликается все тело, но он почему-то этого не чувствует. Вставать было бессмысленно, вызывать медсестру тоже, поэтому макнэ остался лежать на месте, глядя в потолок и напевая какую-то песенку. На улице гомонили птицы, ругаясь из-за не поделённой корки хлеба, шелестели раскидистые деревья, а откуда-то справа доносились негромкие звуки телевизора. Пахло по-больничному, терпко и неприятно, при этом здорово отдавало духами Чонсу. Скорее всего, в последнем была виновата черная шляпа лидера, сиротливо забытая на стуле. Кю поворочался, принимая удобную позу, не выдержал и сел. Одеяло упало на колени, открывая худое тело, облаченное в смешную розовую ночнушку, и кусок бинта, обмотанного вокруг бедер. Кюхен задумчиво приподнял одежду, рассматривая синяки, решил, что жить будет, и больше своим состоянием не интересовался, ибо на тумбочке заметил мобильник. Возможно, это была сама большая глупость, которую он совершал в своей жизни. Но в этой же самой жизни ни одну глупость он так совершить не хотел, как сейчас. «Хён. Мне кажется, что я тебя люблю. Ты можешь приехать? Ты наверняка знаешь, в какой я больнице. С тобой ничего не сделали? Тут никого нет, и я не понимаю, что произошло. Я простил тебя, нет, я даже не обижался, только ты меня прости, ладно?» Кю покрутил трубку в руках, несколько раз перечитывая написанное, а потом все стер, оставляя малую часть: «Хён. Мне кажется, что я тебя люблю. Прости».