Одна маленькая проблема

Джон проснулся с чувством утраты и свободы. На третий день пребывания в новой, незнакомой ему комнате, до мельчайших подробностей изучив его недавно побеленный потолок, но с трудом вспоминающий, что все это время его кто-то кормил, одевал, водил в душ и уборную, Джон, наконец, приказал себе назвать ее своим «домом»… Время, проведенное в доме Майкрофта Холмса, как ни странно, пошло ему на пользу. После того, как привычная жизнь разлетелась острыми, ранящими осколками, вдруг стало очевидно, что осколки в своем большинстве были мутными, покрытыми толстым слоем серой, удушливой пыли… Когда наименее пострадавшие в перестрелке члены боевой группы попытались извлечь застывшего в ужасе Джона из разгромленной квартиры, не обладающий ни особой силой, ни особым ростом, ни… чего уж там…, никакой физической статью, омега, загнанный в угол стаей альф и доведенный ими до крайней невменяемости, отбивался так яростно, словно защищал саму свою жизнь… Оказавшись в крепких руках, он лупил головой что было силы, куда мог достать, кусался и брыкался с такой энергией, что дело закончилось одним выбитым зубом, тремя расцарапанными глазами и неподсчитанным числом синяков и ссадин, полученных обеими сторонами. Да и у него самого нос опух задолго до его эффектной истерической арии… Прибывшие вовремя медики вкололи ему что-то успокаивающее и позволили битве завершиться ко всеобщему облегчению. Сразу после этого и произошел тот памятный разговор командира Левски со своим непосредственным боссом. Проснувшись в чужом доме, в чужой комнате, в чужой пижаме и своем собственном липком беспамятстве, Джон некоторое время неподвижно прислушивался к окружавшей его тишине, а потом осторожно, мягко ступая по ворсу пушистого ковра, вышел в просторный коридор, связавший целую галерею комнат… Наверное, он мог простоять там до скончания века, среди мраморных бюстиков, старинных чопорных портретов и пышных зеленых кущей в белых вазонах… Но быстрые шаги и сдавленные чертыхания заставили его сердце пропустить пару ударов. Человек, вынырнув из-за угла, судорожно рылся в карманах, не замечая присутствия Джона на горизонте. Он почти пробежал мимо, но замер на полушаге так резко, что споткнулся, и, развернувшись всем телом, что-то выронил. Джон проводил путь предмета совершенно машинально. Тот прокатился неровным колесом и раскрылся, словно небольшая кожаная книжечка, тускло блеснув большой металлической бляхой, остался лежать прямо у Джона под ногами. Много раз в кино и впервые в реальной жизни… на полу у его босых поджавшихся пальцев лежало полицейское удостоверение с красивым жетоном… Его обладатель смотрел на Джона со смешанным выражением неуверенности и легкого шока. Казалось, ему нестерпимо хочется потыкать в Джона пальцем, чтобы удостовериться в его телесной плотности. Темно-карие глаза скользнули по лицу, застывшей фигуре, одежде… Одежде… Брови сошлись в переносице, подчинившись невероятной, немыслимой догадке… Рука все же потянулась, сгребая за ворот и комкая ткань… Джон дернулся… Последовавшая за тем безобразная сцена… треск бросившихся врассыпную пуговиц… разнимающие их чьи-то руки… «шалава», «потаскушка»… далекий колокольный звон лопнувшего зеркального торжества… все сплелось в один ватный, многоголосый ком… Его не хотелось разворачивать… Очнувшись во второй раз в темной тишине богатых апартаментов и припомнив все услышанные им в детстве и юности россказни о судьбе лишившихся защиты и семьи омег, попавших в зависимость сильных, он завыл, глуша бессильное отчаянье в подушку… А потом появился ОН… Джон не видел лица, лишь гибкую, стремительную фигуру. И голос, который говорил что-то бархатное, успокаивающее, интимное… Но главное, он нес с собой запах… терпкий, раздражающий ноздри сандал, свежую хвою, густо замешенную с вязким мускусом… Джон никогда не верил в силу естественной, природной привязанности, неодолимой власти предназначения. Но ЭТО… это почти заглушило робкий голос его утомленного разума, почти отдало, распределило его для участия в чьей-то еще незнакомой судьбе, почти заставило позвать, предложить, попросить… умолять… отдаться… Сладкая, опустошающая истома мяла и коверкала все мышцы тела разом, почти уложив под приближающуюся осторожными шагами альфу… И он делал бы это. Неизбежно восторженно, неизбежно наслаждаясь каждым толчком чужой плоти в своем теле… неизбежно подставившись под клеймящие, порабощающие укусы… И тогда Джон закричал… Это был страх? Возможно. Но не тот, которого от него ожидали… Джон испугался предательства своего собственного тела. Омега в природной сути, зависимый по рождению, он с детских лет сполна хлебнул этой участи. В свои неполные двадцать пять, Джон знал, что такое подчиняться чужим решениям, чужой воле, принимать навязанную жизнь… Нет, он не жаловался. Отца они с сестрой не знали, а мать ушла из жизни, когда Джону едва исполнилось восемь. Джона и Гарриет распределили по разным приютам, ничуть не заботясь, что этим разбивают сразу два детских сердца. За них все решили, и Джону пришлось приспосабливаться к новой жизни. В небольшом приюте для мальчиков на окраине Лондона никто не делал различий между альфами, бетами и омегами. И среди всех категорий покладистый, неконфликтный Джон уже спустя какое-то время имел и приятелей, и откровенных врагов… Дети жестоки. Предоставленные самим себе, они рано учатся подавлять слабых и подчиняться сильным. Если в этот процесс вдруг не вмешивается их скрытая до поры, до времени природа. Синяки, разбитые губы… унизительная поза… «…Джонни, а ты у нас, оказывается, омежка…» «…я ничего тебе не сделаю, только потрогаю…» «…будь, умницей, раздвинь ножки…» «…не дергайся, а то будет больно…» Пока это были только действительно только прикосновения, он терпел. Терпел, когда трое или четверо старшеклассников зажимали его щуплое тело в школьном туалете… когда пальцы, дрожащие от первого подросткового возбуждения, но уже вполне зная, где… шарили по непослушному, одеревеневшему от стыда телу… когда впервые мокрый и неумелый язык ворвался в его рот… Но однажды наступили «взрослые» игры… Двое здоровенных, выше Джона на целую голову, альф попытались его нагнуть. Грубая рука больно стиснула его промежность, кулак врезался в живот, выбивая воздух из легких и почву из-под ног… Уперевшись ладонями в пол, хватая разинутым ртом кислород, как жидкий огонь, Джон чувствовал, как липкие от похоти и пьяные от вседозволенности руки задрали рубашку ему на голову и нетерпеливо сражаются с застежкой его штанов… а в сторонке кто-то стоит спокойненько, отпуская скабрезные шуточки на его счет, и ждет своей очереди… Первому, уже пристроившемуся к его обнаженной заднице, подхватив по-хозяйски под живот, Джон затылком разбил лицо, злорадно слушая хруст ломающихся зубов. Разогнувшись отпущенной пружиной, он растопыренными пальцами впился в пах меж расставленных ног второго, тут же стискивая каменной хваткой напрягшиеся гениталии… дикий визг и отчаянный скулеж… Шутнику в стороне Джон Хэмиш резким ударом ступни сломал колено… В своем унылом кабинете, безликий, унылый директор приюта долго и монотонно отчитывал его за недопустимое, отвратительное отношение к сверстникам. В личном деле Джона появилась запись о непригодности для усыновления, как подверженного неуправляемой агрессии индивида. Больше зажимать Джона никто не пытался… Впрочем, дружить ему тоже стало не с кем. Злость помогла ему выкрутиться, начисто заглушив природную, естественную омежью потребность в подчинении и сексе. Злость, словно невидимый защитный экран отбросила от него жаркие, вожделеющие руки, а с ними и дружеские, теплые объятия. Но на тот момент Джона все это устраивало. Тихо и спокойно закончив школу, а после нее и колледж, он каким-то чудом попал в программу социальной адаптации несовершеннолетних омег и поступил в университет на отделение филологии, занял место в общежитии студенческого кампуса, разделив комнату с парой еще таких же, как он омег без родных и близких. По окончании, получив диплом и свободную вакансию штатного корректора в маленькой газете, Джон снял небольшую квартирку в не слишком престижном, но вполне спокойном районе и решил, что сложившаяся жизнь его вполне устраивает и незачем ее усложнять такой бесполезной и неприятной стороной, как личные отношения… Но то, что он так усиленно глушил в своей омежьей душе, зябнущей без тепла чьих-то заботливых, ласковых рук, без ярких красок эмоциональных переживаний, кутающуюся в пыльный, бессмысленный эрзац покоя – в пустоту, забирающую жизнь и ничего не дающую взамен… тягу, потребность в удовлетворении, просочилось, словно вода сквозь пальцы в его сны, похабные, непристойные, страшные в своей реальности… …раздвинь ножки, Джонни… …детка, возьми в ротик… …кричи, сука, кричи… …и он кричал, содрогаясь от удовольствия, жарко отсасывая, выгибаясь упругой дугой, до боли, до позвоночного хруста, ластясь и подставляясь под грубые, властные руки… …и просыпался, дрожа всем мокрым от холодного пота телом на смятых, перепачканных спермой простынях, заставшим свои собственные пальцы, безжалостно терзающими анус в погоне за отчаянным, яростным самоудовлетворением… …это была его первая течка… … Когда прямо на выходе из супермаркета у одного из пакетов порвалось дно, и крупные, зеленые яблоки весело запрыгали по полу под ногами в толчее покупателей, Джон просто стоял и задумчиво смотрел на их веселое предательство… Как вариант, бросить остальное и ползком догонять беглецов, он даже не рассматривал… а оставить их так… Молодой, светловолосый мужчина, с легкостью лавируя в людском потоке, переловил упрямые фрукты, складывая их в сложенную лодочкой руку. - Это кажется, Ваше? – широко улыбаясь, спрашивает он, почти касаясь локтем его груди. У Джона заняты руки, чтобы помешать альфе вторгнуться в его личное пространство… Но к его собственному удивлению ожидаемая паника не появилась, вместо нее тихий внутренний голос осторожно поинтересовался: «а почему бы и не…» И Джон, улыбнувшись, пожал плечами… кому из них двоих он отвечал, осталось глубоко внутри. Ник Уотсон оказался милым… чертовски милым, совершенно ненавязчивым, веселым и свободным… Джон отлично знал, что такое быть одному, но никогда не чувствовал себя свободным… С превеликим облегчением поняв, что не чувствует в его присутствии ничего ТАКОГО, ломающего волю и психику, Джон, спустя три месяца их знакомства принял предложение и сменил фамилию на Хэмиш Уотсон… На вопрос «к чему такие сложности», он отчего-то смутился и ответил, что возможно Гарри… захочет его разыскать… Джону было хорошо. Хорошо вместе с мужем… и в их первый раз… и после… просто находиться рядом в их общей квартире на Рис Мьюс. Это не было любовью. Джон понимал и принимал тот факт вполне сознательно. Но большего ему и не было нужно. Обретенный, наконец, покой окрасил его тусклый мир пастелью умиротворенных оттенков… словно вместо глухого фанерного листа в оконном проеме, у него появилось стекло, сплошь раскрашенное картинками…. … И вот теперь эта пыльная мозаика мелким крошевом пала под ноги, пустив в его жизнь живые краски и холодный ветер перемен… И ЕГО… этого странного мужчину с пряным запахом и неправдоподобно-яркими сумасшедшими глазами…