Нещадное время.

Нестерпимый холод. Руки, вытянутые из карманов, заключены в плотный замок, для сохранности хоть какого-то тепла. Варежки опять где-то посеяла. Да уж… имя моё вполне соответствует моим же «потерям» – Мария или просто Маша. Шапка набекрень и нелепая стойка пьяного журавля. Иголки мороза раздирают щёки, но я свыкшаяся с этим делом, поэтому, быть может, этот холод не такой уж и нестерпимый. На сегодня работа была закончена: везде всё чисто и прибрано, поглажено и выдраено, приготовлено на неделю вперёд и я, наконец, могла перевести дух, облокотившись о столб возле колонки. Усталость отдавалась приятным грузом в позвоночник и вполне сформированные к нагрузке ноги. Да, здесь холодно и ветрено, но полдня на кухне говорят о том, что пока стоит побыть на свежем горном воздухе. Тем более Вишневецкий попросил выйти. Знаете, неприятный такой тип. Хотя я тут и недавно, но вот такая антипатия к этому мужчине возникла с первой встречи. Он заставлял испытывать нечто непонятное: отвращение вперемешку с уважением, внутренним, разумеется. Об этом человеке знала я мало, да мне и не нужно это. Обращалась к нему: «подполковник Вишневецкий» или просто на «вы», чисто из вежливости. В основном, наши пересечения сводились к минимуму, что не могло меня не радовать. Моё появление в горах Кавказа не такая уж занятная история. Углубляться особо не хочется. А вообще, я здесь в качестве медсестры. Правда, лечить не кого. Единственное, чем я занималась по своей стезе – накладывала шины нескольким, потерявшимся в горах, солдатикам пару раз, и штопала дядю Пашу, когда тот случайно раскроил себе руку топором. В свои четырнадцать других развлечений кроме ходьбы за хворостом и подсчёта медикаментов я не знаю. Не то, чтобы я зануда, просто в войну особо не поиграешь. Да и забыла я уже, как это… ну, там, детство, все дела… Знаете, всё не так плохо, как может показаться. Да и живётся здесь, в общем-то, таким же образом: уборка готовка и свободна. Да, кое-какие встряски здесь происходят, время от времени, но глобальных следов войны, как таковых, здесь нет. В общем-то, меня устраивает. К тому же, дядя Паша нет-нет, а рядом. Кладовщик. Хороший мужик. Хоть и ворчит, а всегда яблоками или пряниками угощает. Прям, как родной. Да ещё и по-доброму ко мне так «Машенька», «Машка», а иногда «дочка». И смотрит он, как на родную, от этого жаль его как-то даже: своих-то детей нет, а если и есть, то, вероятно, далеко. Холод снова пробирает до костей, и я могу поклясться, что в этот же момент чувствую, как ногтевая пластина покрывается тонким слоем инея, но тут… – Вот Машка… простудишься ж, ну! – по-отечески проворчал дядя Паша, накинув на мои плечи пропитанную нафталином шинель. Со склада видать. Холодная. Так что о согреве и речи быть не может. – Спасибо, дядь Паш. Мужчина чуть кривит губы в улыбке через усы и снова хмуриться. – А варежки где? – Делаю вид, что не расслышала вопроса и вновь устало опираюсь головой об столб, смотря куда-то вдаль. Дядя Паша с силой втягивает воздух. Выдыхает помесью давнего никотина и, как кажется мне, снега. – Вот ведь Маша-растеряша…. Эх, ты! – треплет тёплой рукой по моим волосам, – в кармане есть. Надевай, а я пошёл. Там дрова ещё раскидать надо. – Вам помочь, может? – спрашиваю я, засовывая руки в карманы по-прежнему ледяной одежды. Варежка там только одна – левая, в правом сигареты. – Не, сам справлюсь. Ты давай греться шуруй, – машет рукой уходящий мужчина с крепкими нервами и добрым сердцем. В такие моменты невольно признаёшь, что человечность угасла не во всех. Как только фигура скрывается за амбаром, вытаскиваю из пачки одну толстую для моих онемевших пальцев сигарету. Не любит он, когда курю, а расстраивать не хочется. Пошарив в дырявом кармане в поисках спичек, я оглянулась, найдя необходимый мне предмет на бочке около входа в домик. Перебираю ногами, отдающими пульсацией, в его сторону. Подойдя ближе, до ушей доносятся голоса: – … Вот вам и поручено возглавить эту «штуку». – Штат? – По вашему усмотрению... Называйте фамилии – будем снимать с фронтов, отзывать из эвакуации. Только у меня к вам просьба, Антон Вячеславович: подбором кадров займитесь лично. – Естественно, Николай Александрович. Разрешите и мне обратиться к вам с просьбой? – видимо, собеседник ответил кивком. – Месяц тому назад мы с женой похоронили десятилетнего сына. Брюшной тиф... Жена сейчас в очень тяжелом состоянии. Оставить ее на полгода не имею права. Нельзя ли определить её куда-нибудь поблизости от меня? Чтобы я мог её изредка навешать? – Кто она по специальности? – Тоже альпинист. Мастер спорта, – ответил он. – Сейчас капитан медслужбы. Травматолог, – уточнил голос Вишневецкого. – Что-нибудь придумаем. Есть ещё неясности? – Когда начнёт прибывать обучаемый контингент? – Уже пара дней, как наши люди по всему Казахстану начали самый тщательный отбор этого «контингента»… Далее слушать не стала. Донёсся звук отодвигаемого стула, и я почему-то метнулась к столбу, будто шпион какой. Чиркнув спичкой, поднесла огонёк к сигарете, зажатой меж губ. «Так значит альпинист, – сделав первую горькую затяжку, усмехнулась я. – Ещё и женатый с мёртвым ребёнком за плечами. Ну, приплыли, блин…». Через несколько минут после, когда до конца сигареты оставалось пара вдохов, дверь отворилась. Из помещения вышли, троя мужчин в форме, позади них шёл Вишневецкий. Один из них, посмотрев на меня, устало усмехнулся. – Не малы ли, вы, девушка, для табака-то? Крепко ведь, – иронично протянул он, заставив остальных повернуться в мою сторону. Я сделала последнюю затяжку и выкинула окурок в снежный покров. Огонёк погас при первом же порыве ветра, а дым изо рта таки и не перестал идти. – Да и вы, знаете ли, на взрослого не тянете. Особенно по манерам. А то б знали, что так начинать разговор – невежливо, – отвечаю стальным голосом на внезапное проявление внимания от этого субъекта в свою сторону, ртом извергая дым по мере своих слов. – А обо мне, вы, не волнуйтесь, дядя, я как-нибудь сама разберусь. Мужчина чуть опешил, но, как не странно, отвернулся, таким образом, отказавшись от дальнейшего развития диалога. Вишневецкий покачал головой и своеобразно поджал губы. – Пройдёмте, господа, – сдержанно обратился подполковник. Как только они чуть отошли, мужчина подошёл ко мне. – Не нарывайся, девочка, – угрожающе прошипел он, глядя на меня сверху вниз. Взглянув на него взглядом, про который обычно говорят «как рублём одарила», вновь безразлично устремляюсь вдаль, поднося огонь ко второй порции никотина. – Уж я постараюсь. Подполковник устало выдохнул и напряжённой походкой пустился догонять товарищей, которых уже не было в поле моего зрения. Поднеся сигарету к потресканным губам, я усмехаюсь, сама не понимая чему. За выдохом дыма следует лёгкость головы, но в ней упрямо вертятся обрывки разговора этих «четверых» в домике. В небе непроглядная тьма. Шинель теперь греет не хуже печки, а варежка возрождает онемевшие пальцы хотя бы левой руки. Ветер начинающей вьюги приносит весть о том, что скоро всё измениться и кто знает, к чему это приведёт. Окурок летит ко второму, а я перекладываю сигареты за пазуху и сую руки в карманы. Так, конечно, теплее, но в помещении лучше, поэтому мой силуэт меркнет, исчезая в проёме двери. Скоро всё измениться. Должно.