Нещадное время.

Шли дни, и то предчувствие скорой встряски становилось всё сильнее и сильнее, однако ничего не происходило. Близился конец недели и… ничего. Это не то, чтобы прямо-таки беспокоило, но определённый дискомфорт доставляло. Как же порой хотелось удрать! Не знаю, куда и зачем, но абсолютно точно знаю от чего. От, казалось бы, бесконечного количества посуды в корыте для летнего полива, от жара при приготовлении перловки, от запаха амбара и горелых сосновых шишек, которым пропахли мои руки. Хотелось элементарного отсутствия рутины, ставшей в тягость. Это желание казалось немыслимым и глупым: какая рутина, девочка? война идёт! Но всё-таки… В самом «пункте» дела шли довольно напряжённо. По крайней мере, для меня. Откуда-то взялись военнопленные, непонятные солдаты, больше похожие на зеков: тощие, сутулые и временами совершенно пустые. С ними я не разговаривала, лишь врачевала тех, кому требовалась помощь, и готовила теперь вдвое больше обычного. Они тоже не говорили со мной, лишь провожали тяжёлыми взглядами, когда я проходила мимо. Не то, чтобы я дичилась, просто от них веяло смертью, следами войны и опасностью... Тем немее многие были не такими уж грязными или что-то в этом роде. С Вишневецким я предпочитала не видеться вовсе, особенно, после его воспитательной реплики из серии «Захлопни варежку, Мария», а если приходилось, то общение сводила только лишь к вопросам о продовольствии и лекарствах – точнее, их нехватки. Тот отнекивался, но, как и полагается званию, держался гордо, почти внимательно. Однако, помимо всего прочего, больше мне хотелось получить ответ на один единственный вопрос: что тут вообще происходит?! Дядя Паша не распространялся. Вернее сказать, молчал, как партизан. Мои вопросы или намёки на них, он как-то мастерски игнорировал так, что я и не замечала этого, вместе с тем, переводя тему в другое русло. На крайний случай грузил работой, чтоб меньше болтала. Впечатлений было немногим больше, чем обычно. Да и чему удивляться? Час на час не приходится, а с прибытием «новеньких» работы прибавилось, хоть задом ешь! Так что единственным моим желанием в конце дня было завалиться в койку и захрапеть в компании жёсткой подушки. В этом был свой плюс: избавление от желания убежать. Я ощущала, что нужна здесь. Но как-то раз, по закону подлости, когда я уже и думать перестала обо всём этом подростковом нытье, произошло нечто, что дало ответы на все вопросы. В столовой никогда не было достаточно светло, чтоб не запнуться об скамейку или не пролить суп. В ней не было ни военных плакатов, ни портретов, ни патриотических лозунгов. Ни-че-го. Но в какой-то момент произошло, что называется, преображение, и, если честно, я как-то упустила его. На стенах появились инструкции по плетению альпинистских узлов и вбиванию скальных крючьев в расщелины, по методам страхования при восхождении, сверлению шурфов для закладки взрывчатки, поджогов бикфордова шнура, оказанию медпомощи... – всё это обвешивало помещение. При входе перед глазами представала неаккуратная табличка: «Столовая диверсионной школы». «Итишкину жизнь…. Началось» – почему-то именно эта мысль первая посетила мою голову. И, должно быть, не зря. Как только я вошла внутрь, предо мной открылась такая картина: За ближайшими столами сидел, по-видимому, весь «преподавательский состав школы». Все, как один в горно-спортивной экипировке: специальных ботинках, свитерах и штормовках – никакой военной формы. Лишь Антон Вячеславович Вишневецкий в пятнистых штанах, свитере и меховой жилетке стоял, возглавляя сборище. Вид его выражал напряжённость. – Кто отсутствует? – начал он, по-видимому, не заметя меня. Я в свою очередь прокралась к небольшому выступу и села на табуретку, как бы спрятавшись. – Радист, – ответил один из сидящих грудным голосом. – Так, ладно, – начинает Вишневецкий, – Итак, за пять месяцев мы обязаны подготовить пять групп горно-альпийских диверсантов, готовых к безоговорочному выполнению самых гибельных операций. Каждая группа будет насчитывать восемь исполнителей. Прибудет человек пятьдесят. Наркомат прогнозирует естественный отсев двадцати процентов от: обморожения, срыва со скал, лавины, оползня, обрыва страховок, самострела, парашютная подготовка, неосторожное обращение с оружием и взрывчаткой. Драки... И не ждите появления взрослых громил... Это будут четырнадцати – и пятнадцатилетние малолетние преступники из КПЗ, колоний и детприемников. Воры-рецидивисты, карманники, грабители, налётчики и убийцы. Они не боятся – ни Бога, ни черта, ни даже Советской власти. Каждый из них – законченная озлобленная сволочь! Подполковник замолчал, подкинув мне время для переваривания информации. Многое никак не прояснялось, но в основном… Вслед за тем Вишневецкий обратился к переводчику, пока не прозвучал вопрос. – Вопрос, Антон Вячеславович! – поднял руку кто-то, заставив меня прислушаться вновь. – Слушаю вас. – Зачем же детей в это втравливать? Какие бы они ни были... – Выводы психологов: в 14-15 лет в подростковом организме наступает период бурного полового созревания. В этот период подросток всегда ошибочно преувеличивает свои возможности. И это лишает его ощущения опасности. Что для нас это невероятно важно! Не говоря о том, что именно в этом возрасте они наиболее обучаемы новым физическим навыкам с острейшей конкурентно-сопернической направленностью. Что обязательно нужно использовать в учебном процессе. Контакты с ними будут затруднены полным отсутствием у них так называемого понятия «авторитет взрослого». Не ждите от них ни страха перед вами, ни уважения и постарайтесь, по мере возможности, не поворачиваться к ним спиной. Всё, чему вы их научите, в неожиданный момент может обернуться против вас. Вопросы есть? – Есть вопросик... – вальяжно произнёс один из присутствующих. – А вот те двадцать процентов усушки и утруски, что прогнозируют наши теоретики, – обмороженные, раненые... Те, кто всё-таки останется в живых, их куда? Лечить, отчислять?.. Если честно, это волновало не только его. Все замолкли. От давления сердце стало отдаваться в висках. Почему-то я боялась ответа. – Таких приказано спускать из лагеря «вниз». Там, насколько я знаю, их будут ликвидировать как носителей совершенно секретной информации, – послышался ответ, после которого заложило уши. «Они же их…. Да как же так?! На верную смерть посылают!» – никак не укладывалось в голове. Слышно было только невнятное бормотание переводчика и немцев близ него. Наконец кто-то решился спросить: – Значит, это ожидает и нас? – Не думаю, – неуверенно проговорил подполковник. – Мы все-таки сотрудники системы, и я надеюсь, что к нам будут предъявлены иные меры… ответственности. Впрочем, могу это уточнить... – Да, уж сделай милость, Антон. Уточни, – сказал только вошедший седой кряжистый кладовщик. – Для тебя, Паша, узнаю персонально: «до» нас шлёпнут или «после», – ухмыльнулся Вишневецкий. Шутку не понял никто. – Да!.. Чуть было не забыл... Никаких званий, фамилий! Только имена-отчества. Это требование Главка. А контингент – лучше всего по кличкам. Они есть у каждого в его уголовном деле. Ознакомьтесь. Послезавтра начинает прибывать наша «клиентура». Получите личное оружие и готовьтесь к приему. И чтобы, как писал товарищ Константин Симонов, – «ни любви, ни тоски, ни жалости!..». Засим последовало движение и грохот тяжёлых ботинок об пол. Когда всё стихло, голова моя тяжело стукнулась о стенку. – Ну, что скажешь? – внезапно раздался голос позади, изрядно испугав меня. От неожиданности я свалилась с табурета, ударившись локтём. – Вашу ж мать! – воскликнула я, наполовину кряхтя при подъёме. – Пугать обязательно?!