На Кавказе

Не так часто в наше время встретишь человека, читающего Вольтера на отдыхе, равно как и человека, цитирующего его. Юношу звали Григорием, он прибыл сюда тоже из Петербурга. Врачи обнаружили у него признаки зарождающегося туберкулеза и сказали немедленно покидать Петербург - хотя бы на год. Здесь Печорин и в самом деле ощутил себя куда лучше, но в пылу спора еще и сейчас мог закашляться. Они сошлись быстро и находили всё больше общих интересов и мнений. Чацкий, по натуре своей относительно спокойный, начал даже оживляться. Обычно неугомонные романтики его скорее раздражали, но в словах Печорина неизменно, где-нибудь на дне, всегда проскальзывала или горечь, или толика прозрачного яда, который распознает лишь тот, кто сам к этому склонен. Это делало его слова в глазах Чацкого более весомыми, неважно, сколько человеку лет, важно то, что он узнал в жизни за эти годы. Тянуло их друг к другу неодолимо, как может тянуть две родственные и равно одинокие души, сознательно избегавшие общения, которое ничем не питало их, а только раздражало и отнимало время. Сейчас же всё было наоборот, и оба вполне воспряли духом. Деятельный Чацкий начал подумывать о том, чтобы вернуться в Петербург и продолжить там карьеру, это всяко будет лучше, чем сидеть, сложа руки, здесь. Печорин же с удвоенным рвением продолжил писать свой роман, который он начал уже давно, но его всё время что-то не устраивало, иногда он злился из-за этого по несколько дней, считал себя ни на что не годным и не способным. Видя это, Чацкий вызвался быть читателем, слушателем и критиком. Они гуляли допоздна, до появления ярких звезд на кавказском небе, потом заходили к Печорину, и тот зачитывал главы, которые успел написать. Получая какую-то обратную связь на свое творение, Григорий стал спокойнее и прекратил нарываться на скандалы с пьяными гусарами. Как узнал Чацкий позже, у него было даже несколько дуэлей уже здесь, все не со смертельным исходом, но сам факт его, признаться, удивил. Печорин не производил впечатление гуляки и задиры. Стройный юноша, среднего роста, с внимательным взглядом - если он вообще на тебя смотрит, но этого надо было еще удостоиться. Высокомерен, но Чацкий не считал это недостатком, если высокомерие имело под собой фундамент, а не зиждилось на пустом месте. И порою совершенно отчаян, как будто не ценит свою жизнь вообще. Попутно выяснилось, что Печорин обладает не только литературным, но и математическим складом ума, способен обыграть в карты многих, не используя всех этих шулерских приемчиков - вполне достаточно здравого расчета. Именно поэтому в картах он разочаровался быстро. Пить он не умел также, пьянел быстро, как, впрочем, и трезвел. Чацкий, в отличие от него, относительно долго сохранял здравый рассудок, пока попросту не падал, а в карты он играть особо не любил. Высчитывать что-либо он не хотел, а играть на авось было как-то глупо и по-мальчишески. Не сошлись они, пожалуй, только в одном. Чацкий весьма любил оперу и балет, Печорин же считал, что сейчас там слишком много роскоши и слишком мало подлинного искусства и таланта, он-де желает радовать не глаз, а душу, которая как раз и не радуется. Чацкий пожимал плечами, потому что ему всё нравилось, но он никогда не был тонким ценителем ни оперы, ни балета, глупо было бы спорить на эту тему. Еще одна их общая черта - отношение к барышням, тоже вполне описывалась цитатой из Вольтера: "Женщина — это человеческое существо, которое одевается, болтает и раздевается". Юных кокеток оба они находили милыми, престарелые хищницы вызывали лишь отвращение, и не было еще ни одной барышни, снискавшей уважение что одного, что второго. Чацкий рассказал Печорину о Софье, и тот совсем не удивился. - Неужели ты ожидал чего-то иного. - буднично сказал он. К тому времени они легко перешли на "ты". - Ты же там прослыл реакционером, а Молчалин, что Молчалин? - Она его почитала за преданность и скромность. А еще за робость и чувствительность, кажется. - Чацкий будто выплюнул эти слова. Печорин сказал, что барышень умом понять невозможно в принципе и в очередной раз позвал Чацкого к себе на роль критика..