На Кавказе

Они никогда не ходили друг к другу, не прихватив несколько бутылок вина. Периодически после этого Печорин становился несносен, но всё обходилось без происшествий, а без вина было бы невыносимо скучно. Книга Печорина всё разрасталась, в ней появлялись всё новые герои, в сегодняшней главе главная героиня, барышня до сего момента целомудренная, должна была согрешить с любовником почти что накануне собственной свадьбы. Ну барышни - они такие, тут ничего удивительного. Любовник барышни по описаниям слишком напоминал самого Чацкого, да и в повествовании возник относительно недавно. Чацкий все никак не мог отделаться от мысли, что этот персонаж написан с него, а уж как воспринимать сегодняшнюю главу, он не знал. Поэтому пил. Глава у Печорина вышла, что надо. Прямо-таки весьма увлекательная глава, весьма откровенная для нынешних времен. Чацкий вдруг резко осознал, что с развитием духовной жизни жизнь телесная как-то отошла на второй план, а теперь остро и совсем некстати дала о себе знать. Прямо посередине описания "исступленного, почти звериного соития двух не только тел, но и душ" Григорий вдруг закашлялся в очередной раз и присел отдохнуть. Чацкий перевел взгляд с окна на юношу, тот тяжело дышал. Глаза блестели, а на шее заметно бился пульс. Он подошел к нему как раз в тот момент, когда Печорин потянулся за бокалом, и мягко перехватил его запястье. - Нет. - Печорин посмотрел на него непонимающе. - Тебе хватит, а вот мне - как раз пригодится. Чацкий залпом допил то, что было в бокале, и отставил его в сторону, одной рукой по-прежнему держа Григория. Самое интересное, что тот не вырывался, только смотрел молча и внимательно. - Ты ведь это, - он сжал пальцы сильнее, - нарочно. Ты же про меня писал. Григорий молчал, очевидно, сказать ему было попросту нечего, да и одурманенный алкоголем мозг воспринимал происходящее как будто со стороны. И именно от этой покорности Чацкий вдруг ощутил некий давно забытый, древний и тёмный инстинкт, заставивший его одной рукой схватить Печорина за шею, вынуждая вжаться в спинку продавленного дивана и откинуть голову назад. Под пальцами бешено бился пульс, кожа горячая и удивительно нежная, и никакого удушающего запаха пудры или приторно-сладких духов, от которых начинала болеть голова. Движение второй руки было отработано в борделях многих стран мира, он сразу же на ощупь нашел мелкие пуговицы на чужих брюках, которые принялся нетерпеливо расстегивать. Печорин заерзал, но был только сильнее вжат в диван. Чацкий оказался прав, описываемые события не были для автора пустыми словами, более того - эффект был весьма впечатляющим. Член Григория был напряжен так же, как и его собственный. Чацкий медленно провел по нему кончиками пальцев и, услышав протяжный гортанный стон, обхватил его ладонью, движения тоже можно было назвать отработанными, руки сами знали, что нужно делать, он даже не задумывался над этим. Как не задумывался и тогда, когда целовал Печорина, прикусывая тонкие презрительные губы, целовал напористо, властно, так, как хотелось именно ему. Чацкому хватило ума не разрывать на нем рубашку, он сумел ее расстегнуть и нетерпеливо отбросить в сторону. Плечи казались слишком узкими, кожа - слишком бледной, все в нем было слишком, через край, сплошной вызов. Вызывающе смотрелся на такой бледной коже и неровный шрам на боку, Чацкий провел по нему указательным пальцем. Умышленно ли или сам того не ведая, Печорин пробудил в нем силу, которую невозможно было унять, не утолив ее голода, но подобные вещи - дело исключительно добровольное и должно оговариваться на трезвую голову. Если завтра они будут разговаривать вообще. Поэтому всю энергию Чацкий направил на то, чтобы оставить как можно больше отметин на плечах, спине, груди. Алые линии царапин и пятна укусов проступали особенно отчетливо. Григорий - Гришенька! - уже давно и безотчетно толкался ему в руку, сбивчиво шептал его имя и стонал так, что Чацкого словно жаром окатывало всякий раз. Надолго Гришеньки, конечно, не хватило, и когда он выгнулся дугой, забрызгивая и себя, и руку Чацкого, тот испытал ни с чем не сравнимое чувство морального удовлетворения, буквально торжество. Древняя сила утолила свой голод, а физическая разрядка была делом пяти минут. - Интересно, сколько лет он здесь? - внезапно подумал Чацкий, застегивая брюки не слушающимися пальцами.