Билет на Ноев ковчег

Спина нещадно болит, требуя принять горизонтальное положение, но я не могу. Куда бы ни повернулся, в какой бы момент ни открыл глаза – передо мной будут эти проклятые трупы. Голова раскалывается, под веки словно насыпали речного песка. Я проваливаюсь в сон, но вмиг просыпаюсь с содроганием. Забудь. Они не способны причинить тебе вреда. Бояться нужно живых. Мысль всколыхнула в груди затаенную, запрятанную ненависть, кровь бросилась в лицо. Выдыхаю сквозь зубы, гудящим затылком прижимаясь к холодному камню и закрывая глаза. Здесь я в наибольшей безопасности, чем наверху. Хотя и представить не могу, отчего охранники ничего со мной не сделали за попытку побега. Трупы и их «запчасти» не смердят, не разлагаются, что тоже заметно оттягивает срок моей жизни. Над ухом раздался крик, вырвавший из дремы. Вздрагиваю всем телом, затылком ударяясь о пол. Шиплю, приоткрывая заслезившиеся глаза, и сбито выдыхаю в светящийся белым морок. Надо мной склоняется призрак, разглядывая пустыми провалами глаз и улыбаясь рваным ртом. Он меньше похож на человека, чем кто-либо из покойников. — Мерлин, Малфой, ты можешь уже заткнуться? — слышится сонный голос Мэла из-за стены и скрип досок. — Это не я, — еле шевелю омертвевшими губами. Призрак продолжал смотреть на меня дырами глаз, не прекращая мерзко улыбаться. — А кто? — Призрак. — А, Мутноватый. Да, он посещает некоторые верхние ярусы, — лениво поведал Мэл. — А здесь он что забыл? — Rett-el-ubos, — протянул призрак, заколыхавшись. Выдыхаю сквозь зубы, отвернув лицо. — Живет он здесь. Главное, ему не отвечать. — А то что? — спрашиваю нервно, но Мэл молчит. — Просто скажи! Мне в ответ достается протяжное: — Rett-el-ubos. — Мордред, — шепчу еле слышно, закрывая глаза. Это всего лишь призрак. Безобразный до отвращения, но в Азкабане все пропитано омерзением. Ледяной холод опалил голову, вынуждая открыть глаза. Призрак завис передо мной, обволакивая лицо хладом бестелесной руки. Словно пытаясь дотронуться. — Что? — спрашиваю резко, испугавшись его манипуляций. — Что? — послышалось из-за стены. — Что-о-о? — гулко протянул призрак, широко открывая рот. Не разговаривать с призраком. Я и так тут почти двинулся, чтобы с призраком разговаривать. Хватит. — Он разговаривает, — говорю громко, обращаясь к Мэлу. — И что? — У него ни губ, ни зубов, ни языка. Призрак опустился ко мне, руками раскрывая перед лицом призрачную пасть, видимо, чтобы я мог рассмотреть подробней. С трудом удерживаю рвотный рефлекс, отворачиваясь и яростно цедя сквозь зубы: — Что ему нужно?! Мутноватый, словно обидевшись, взметнул полами своей мантии и скрылся в стене. Из груди вырвался стон облегчения, и я задрожал, сворачиваясь в клубок и обхватывая колени руками. — Он тебя убивает? — послышался полный надежды голос, приглушенный стеной. — Ты последний идиот, Мэл, если полагаешь, что призраки способны убить. Я уже не слышал, что он сказал, проваливаясь в долгожданный сон, терзаемый одной мыслью: зачем кому-то пожелать быть призраком ради вечного скитания в столь неприятном месте? *** Наверное, я не проспал и пятнадцати минут, когда в камеру явились охранники, разбудив меня скрежетом решетки и не дающим дышать тройным Инкацеро. Они волокли кого-то, но не бросили в кучу, как я ожидал, разглядывая их и морщась спросонья из-за красного свечения щита. — Жрать принесли? — интересуюсь язвительно, и в меня прилетает Силенцио, а за ним удар в бок. Ребро заломило, дыхание свело. — Ты еще не понял, сучара, что тебе лучше молчать? Кривлю губы, не в силах даже оторвать голову от пола и тяжело дыша сквозь зубы от боли. Я бы спросил, кто этот несчастный, которого усадили в углу камеры, только вырубился. Вздрагиваю всем телом, проснувшись и уставившись в чью-то синюшного цвета стопу с отгрызенными пальцами. Кости торчат, на них словно потекший воск, а не плоть. — Малфой! Дра-а-ако! — уставшим голосом нараспев тянет Мэл. — Не молчи, — длинная пауза. — Я не хочу быть единственным живым здесь. Малфой. — Я еще жив, — говорю и кашляю от болезненной щекотки в груди. Моё тело будет в семейном склепе, рядом с предками. Моя мать еще сможет со мной попрощаться. Хрен я умру здесь. — Уф-ф, Мерлин всемогущий! — воскликнул Мэл, судя по звукам, несколько раз пнув стену. — Мужик! Ты почти вечность молчал! — Я спал, — говорю сонно, поднимаясь на локоть и через прищур рассматривая темную фигуру, так и оставшуюся в углу. — Ты был в отключке. Я думал, ты сдох! — Огня бы. Почему щит светился? — У меня зажигалка есть. И сигареты, Малфой! — Мэл источал безмерную радость. — Сигареты? — Держи, — его голос послышался, словно из коридора. — Хорошо, что у меня решетка шире. С пыхтением Мэл протолкнул сквозь прутья несколько сигарет и магловскую зажигалку. — Да ты волшебник, — усмехаюсь, подходя к двери и поднимая зажигалку. Я ощупал ее, нажал на какую-то кнопку, но ничего не произошло. Сердце гулко дрогнуло в груди. — Мэл, — румянец залил щеки, — а жрачку приносили? И как пользоваться зажигалкой? — Возле двери, — спокойно бросил Мэл. — Крутани колесико зажигалки и нажми на кнопку. Делаю, как он сказал, одной рукой сжимаю зажигалку, нажав кнопку, пальцем другой руки кручу колесико. Огонь полыхнул в руке, и я от неожиданности вскрикнул, откинув зажигалку от себя. Со стороны камеры Мэла послышался довольный смех. — Как ты это сделал, сука? — рычу, чувствуя запах паленых волос, которые отросли уже ниже подбородка. — Я чуть бровей не лишился. Жесть. — Охо-хо, — довольно донеслось из-за стены. — Придумывай сам, как курить, Малфой. Я подошел к металлической двери, прикоснулся дрожащими пальцами, но меня все равно дернуло, словно огненной плетью ударив по руке. — Почему ты смог? — Потому что я – не ты, — послышалось от Мэла. — Не напрягай свой мозг, Малфой. Здесь много камер с самой разной древней защитой. Ты не в худшей. — Да, я просто в шикарных условиях, — бросаю злобно, вставляя в зубы сигарету и щелкая зажигалкой, в этот раз дальше от лица. Морщусь от яркого света, затягиваясь дымом и оборачиваясь, боясь отпустить кнопочку зажигалки и зажигать заново. Глаза слезятся, и я, сощурившись, с опаской подхожу к человеку у стены. Он сидит, отвернув лицо в сторону, и я даже не знаю, жив ли он. Осторожно тяну его за плечо и вскрикиваю, рефлекторно роняя зажигалку. Гойл. — Мать твою, это Гойл, — почти истерично заявляю, смотря себе под ноги в густой после света темноте и злясь, что мое зрение обостряется только, когда ему заблагорассудится. Никаких плюсов в том, что я полу-оборотень, я пока не нашел. Как и зажигалку. — Кто? — Грегори Гойл, — произношу дрожащими губами, на автомате затягиваясь сигаретой и морщась от мерзкого иссушающего ощущения дыма в легких. — Мой… — но ведь не друг, надо же это признавать хоть когда-то, — одногруппник. Я, наконец, нащупал зажигалку, вновь включая длинный язычок огня. Грег не был мертвым. Он смотрел на меня, моргая от яркого света, но не проявляя никаких эмоций и еле слышно дыша. — Грег, — позвал я нервно, подойдя ближе и садясь перед ним на корточки. — Это я, Драко Малфой, — лицо Гойла даже не дернулось, только моргать стал реже. Тушу зажигалку, опускаясь на пол и обхватывая колени руками. — Что с ним? — говорю хрипло в чернильную пустоту камеры. Ошибочную и недолгую. — Я почем знаю? — Он не реагирует. Смотрит в никуда, молчит, моргает. — Совсем в никуда? — Даже не дернулся, — выдыхаю струю дыма, прикрывая глаза, чтобы не видеть безмолвную тень перед собой, потому что я уже знаю, что с ним. — Поцелуй дементора, — с некой долей сочувствия подтвердил мои мысли Мэл. — Видать, Тому-Кого-Нельзя-Называть насолил. — У него даже Метки не было. Его родители отказались. Я вспоминаю, что его отца лишили наследства. Неужели убрали наследника, чтобы осталась миссис Гойл? Сумасшедшая старая леди. «Ежедневный пророк» явно работает на Лорда. Я до сих пор помню заявления газет о том, что Гарри Поттер бежал из страны с тысячами галлеонов, украденных из Гринготтса. Поттер никогда бы не опустился до такого. Он кретин и псих, но он бы не сбежал. Черт знает, откуда во мне эта уверенность. Столь скандальная покупка бизнеса мистером Гойлом, какой давно не было. Ради Лорда. Дементоры никому больше не подчиняются, а наследник Гойлов здесь. Плата редакторским домом оказалась недостаточной для лордовского прощения? Зажигаю огонь, подвигаясь к такому же бездвижному Гойлу и задирая рукав его полосатой робы на левой руке. Черное пятно Метки знакомо темнеет под кожей. Да, запросы у Лорда явно высокие. Откупиться, как я мечтал когда-то, могло и не выйти. Пусть Малфои и богаче Гойлов. Горевать над судьбой Грегори я не мог, потому что вид его упитанного, по сравнению с моим, тела, вызывал какую-то невероятную ярость. Откормленный, скотина, а я так и не нашел в углу свою порцию еды. — Какого хрена? — тяну я опять, закрывая глаза и хрипя. — Ну какого хрена, Мэл? Я же сдохну. — Я думал, тебе принесли, — отбрыкнулся он злобно. — Иди на хуй. Просто иди на хуй. — Ты вообще понимаешь, что сейчас происходит? — спрашиваю вкрадчиво, качнувшись вбок и почти обжигая щеку о щит прутьев. — Понимаешь ли ты, что я скоро умру от обезвоживания, а затем и наш толстячок-Грег? И если я не буду сильно смердеть, то он, поверь, будет. — Скоро сюда дойдут морозы, и вы не будете гнить, — негромко и спокойно выдал он, а потом сорвался на крик: — Я не собираюсь гнить вместе с вами! Из-за тебя, мразь, моей жизни наступил настоящий пиздец! Меня пугают и напрягают его вспышки ярости. Я уже видел такое, когда он пытался бросить. Хватило его на неделю, а я сам готов был залить ему в глотку любое зелье, лишь бы он заткнулся. Я ненавидел его в первые дни здесь. Зато потом, когда однажды мне удалось схватить его за воротник и расшибить затылок о решетку за несколько ударов, он пришел в себя на время, достаточное для принятия новой дозы наркотика. Стал тихим и нормальным, а я не рассказал его коллегам, что в Азкабане, твердыне Министерства, работает парнишка-наркоман. Странным было ощущение, когда кто-то становится абсолютно нормальным для тебя под наркотиком. —Мэл, — тяну, пытаясь не думать о худшем. Общались же мы как- то три месяца. — Я буду тебе обязан. — Пошел ты, — глупо растягивая слова. — Ты понимаешь хотя бы, что такое – обязанный перед тобой Малфой? — Такой же Малфой, который чешет по ушам доверчивым охранникам, пытаясь сбежать? — спрашивает с неприкрытой иронией. — А ты ведь мне нравился. Умный такой, действительно не заслуживающий тюрьмы парень. А на самом деле мудачье. — Я не хочу умирать, Мэл. — Так и я ради тебя не хочу. Сбито выдыхаю, подкуривая последнюю сигарету, которую планировал растянуть на подольше. Аргументов маловато. — Какова вероятность того, что тебе помогут бежать? — интересуюсь лениво. — Если в Министерстве и Британии начнется чернуха, то меня отсюда вытащат, амнистируя. А вот тебя – вряд ли. — Вероятность, что Министерство сдаст свои позиции, бесконечно мала. Это стык противостояния военных сил одной и другой стороны, — говорю, зная, что он, как всегда, внимает каждому слову. — Прогнешься хоть под кого-то, пустишь не того человека к работе - и через год все будут заменены «правильными» людьми. А такие люди не выгодны тем, кто там уже работает. И получается, в Британии три открытых стороны конфликта. Какой из них ты нужен? Я замолчал, глубоко затягиваясь дымом и выпуская его через нос. Три стороны, в каждой из которых меня готовы прикончить. Заканчиваю тихо: — Не будет амнистий ни одной стороне. Азкабан незыблем. — Да, поэтому из него уже дважды за столетие бежали. Оба раза отсюда сбегали мои родственники. Может, и мне удастся отхватить кусок семейной удачи. Вслух говорю иное: — Давай просто выживем. Я без тебя не справлюсь, мужик, но и ты без меня – тоже. Кем ты станешь, если выйдешь? — Я… — Ты наркоман. Что сам однажды уже признал. У тебя опять нарушение восприятия действительности. Я ведь помню, как ты себя вел тогда. — Иди на хуй. Сука! Всё со мной нормально! Продолжаю как ни в чем не бывало: — Ты можешь сдохнуть от ломки, которая скоро начнется. И ты сам это знаешь. — Ломка тут ни при чем! Мама с сестрой уехали! У меня никого не осталось здесь! Я бы был с Мирандой, но ты, только ты виноват в том, что она меня бросила! — Сделай милость, скажи это ей то же самое, когда она выйдет замуж за чистокровку. Она отблагодарит меня. — Я ничем не хуже чистокровного! — Ты нищ и глуповат, — говорю твердо. — Грязнокровка. — Заткнись! Сжимаю зубы, ухмыляясь. — Ты ведь даже не знаешь своего отца. Ты можешь быть бастардом, и знаешь, что самое смешное? Мэл молчит. — В таком случае ты можешь стать его наследником. А я помогу тебе найти незадачливого папашу и раскрутить на деньги. Я умею, ты же сам понимаешь. Бред, бред, Мерлин, какой же бред я несу. Не смог придумать ничего лучше, в гудящей голове просто нет дельных мыслей. Он долго молчит. Я слышу его шаркающие шаги, сидя у двери и пытаясь не смотреть в сторону Грега. Наконец, Мэл тихо произнес: — Убедил. И, судя по звуку, придвинул что-то металлическое к камере. — Осталась только вода. Решетка будет бить током. — Это ток? — прерываю его. — Подобие. Руку ты вытащить из камеры сможешь, но будет больно. — Да. Я в курсе. — Нехер было пытаться сбежать, — вновь он поддался злости, выплевывая каждое слово. — Были бы сейчас в шоколаде. — Да, в теплом и мягком, — ерничаю я, натягивая рукав робы на пальцы, понимая, что это не спасет от боли. Быстро, шипя сквозь зубы, просовывая руку сквозь прутья, сжимая бока алюминиевой кружки. Боль сводит мышцы, вода выплескивается на руку. Матерюсь, притягивая чашку к себе. Я забываю о боли и не могу думать ни о чем другом, когда ледяная вода скользит по пересохшему горлу. Есть хочется неимоверно. Вода не помогает, и всё, что остается, - это закрыть глаза и пытаться уснуть. Дождаться. Дожить. *** Казалось, я начал привыкать к бреду, происходящему со мной. Привык к глухо стонущему Мэлу за стеной, срывающемуся в истерику раз в час. Он мог просто так начать колотить решетку или смежную стену, мешая спать. Я открывал глаза и громко чеканил, чтобы он лупил по другой стене, потому что терпеть столь близкое соседство с ним я бы не желал. Он орал на меня, рыдал, громко матеря и обвиняя во всех грехах, а потом мог долго, нудно спрашивать, как ему дальше жить. Словно я для него ненавистнейший враг и лучший друг. Как же бесили его смены настроения, путали, что я даже сам не знал, где просто Мэл, а где ломающийся без зелья наркоман. Со временем я привык и к Мутноватому. Он взял за привычку будить своими прожигающими до костей ледяными прикосновениями или не менее пронзающими криками. А потом, когда я моргал спросонья, чувствуя, что мышцы одеревенели от холода, приходилось слушать одно и то же слово. Я молчал, сонным сознанием пытаясь понять, что это за интересный язык и почему этот призрак вообще сюда приходит. Не привык я только кормить Грега. Потому что делить одну порцию азкабанской еды на троих… никому не хватит. Поэтому Гойл ел редко, раз в три дня. Я заталкивал ему в рот склизкую кашу и массировал горло, чтобы он глотал. Слюна, грязно-серая от еды, вытекала изо рта, когда я отходил, морща нос из-за запаха испражнений, исходящий от него. Главное, не смотреть в пустые глаза. Он словно мертвый. Холодный и бездвижный. На сочувствие не оставалось сил. Выжить бы. Я метался по камере, осознавая, что хватит сил минут на пять, и я опять свалюсь на пол. Буду обнимать себя за костлявые плечи, крепко зажмуриваясь, чтобы под веками заплясали пятна. Мэл стонал, срываясь почти на вой. Сидящий в углу Грэг негромко дышал, но я слышал мерзкое журчание, когда он ссал под себя. Я отодвинулся, почти прижимаясь носом к решеткам и вдыхая доносящийся из коридоров затхлый, но хотя бы не такой смердящий воздух. Мне просто не хватало сил злиться на кого-то. Безмерно хотелось спать. Не зажимать уши руками, чтобы не слышать крики Мэла. Не закрывать глаза, чтобы хоть как-то укрыться от отвратительной картины, открывающейся взору. Только от призрака никуда не спрячешься, хоть заройся под белесыми трупами заключенных. Казалось, умри я, сам стану призраком, чтобы угробить этого урода Мутноватого. *** Я вновь сидел по-турецки на полу, спиной прижавшись к куче трупов. Чертил пальцем в грязи, появившейся, наверно, вечность назад, после урагана, обрушившегося на Азкабан. Начертал аккуратно и размашисто: «Rett-el-ubos». Подчеркнул. Обвел кругом. Я ненавидел это слово. Ненавидел едва ли не сильней своего бесконечного голода. Взбрыкнул, подскакивая и стирая ботинком написанное. Мутноватый пронесся сквозь меня, словно злясь, отставляя жуткий холод, пронимающий до костей. Завыл, почти визжа, пролетая сквозь стены камер, удаляясь от нас. Пусть злится на меня и сваливает. Как бы теперь заткнуть Мэла и заснуть. Я мечтал уснуть сам, не упав в голодный обморок, что происходило теперь ежедневно. Вернулись сны. А я так редко засыпал сам, что меня ломало без них. Без теплого диска солнца, растекающегося маслом по водной глади. Без золотого кубка в моих руках и громкого, открытого смеха. Без мамы, рассказывающей что-то и хохочущей до слез. Но потом в деревьях, опоясывающих наш дом, начинает шуметь ветер, шепчет мне: — Не умирай, Драко. Не умирай. И я, положив кусочек яблочного пирога в рот, с непониманием хмурюсь, оглядываясь и откладывая вилку. — Я не умру, — бросаю, снимая с колен белоснежную салфетку и вытирая уголки губ, стряхиваю с пальцев золотисто-коричневые крошки песочного теста. — Умираешь… — от сильного ветра качнулся подсвечник с незажжённой свечой, падая мне на колени. Я подскочил, вздрагивая всем телом. Мама вскрикнула. Я случайно облил её вином, а она лишь взмахнула палочкой, убирая пятно с кружевной рубашки и темной юбки в пол. — Умираешь… — шумел разбушевавшийся ветер. — Ветер просто невероятный. Надо попросить твоего отца, чтобы он сходил в лес, проверил чары. — Ты слышишь это, мам? — Умираешь! — раздалось над самым ухом, и я вскрикнул, морщась и осматриваясь. Вонь ворвалась в ноздри. Мерлин. Это – моя реальность? Может, это просто кошмар, а я сплю в своей постели в Малфой-мэноре? Мама всегда говорила не есть на ночь пирожные - кошмары будут мучить. Но голод слишком реален. Во сне не хотят так есть. Во сне не хотят так спать… *** Спустя беспредельную вереницу голодных, холодных дней, спутавшихся для меня в одну липкую от страха паутину, я впадаю в какой-то транс. Мэл зовет меня. Кровь течет по подбородку из рассечённой клыками губы. Просто смотрю вперед, туда, где все время молча сидел Грег. — Он сдох, — говорю четко и откидываюсь назад, на прутья. Спину прожигает огнем, я вздрагиваю, немного приходя в себя и тупо повторяя: — Он сдох. — Неделю назад! Сколько можно говорить одно и то же? — Он сдох, — выговариваю омертвевшими губами, они слипаются от крови. — Он сдох. Мэл за стеной рычит и бьет куда-то. Я молчу и смотрю на черную тень в углу, которая больше не сидит и не дышит. — Он сдох… *** Я пришел в себя от сотрясания камней под щекой. Трупы и их бледные конечности мелко подрагивали, от каждой вспышки… чего? Торнадо? Землетрясения? Клацаю зубами от холода, пытаясь подняться, но не справляюсь. Остаюсь лежать, прикрыв глаза. Обнять себя за плечи и уснуть. Пожалуйста. Дрожание Азкабана ощущается все явственней. Мэл очнулся, начал что-то шептать, изредка вскрикивая от громкого проявления стихии за стенами. Почему-то неразмеренное дрожание земли напоминает мне отдаленные взрывы. В коридоре слышатся крики, и я содрогаюсь. Закрываю глаза, внимательно прислушиваясь. Чьи-то тяжелые шаги эхом отражаются от стен. Яркий свет бьет по векам. Щурюсь, уводя взгляд в сторону, продолжая лежать на полу. Если охранники притащили еще одного моего одногруппника-овоща, то им придется идти по мне. Дверь скрипит, открываясь. Меня резко вздергивают в воздух, перед глазами пляшут круги, я почти вырубаюсь. — Живой?! Киваю, облизываю, морщась, губы, порезав язык о клыки. — Давай, Малфой. Своими ногами. — Что? — спрашиваю хрипло, почти скрежеща, как старик. Нащупываю позади себя решетку, сжимая ее мертвой хваткой. —На улицу. Киваю, хотя стою к нему спиной, не отпуская прутьев, пытаюсь совладать со слабыми ногами. — Мэла, — бросаю, медленно оборачиваясь. — Чего? — спрашивает кто-то, кого я даже не пытаюсь рассмотреть, все силы тратя на то, чтобы стоять ровно и не грохнуться в обморок. Только не сейчас. — Соседа. Соседа моего выпусти. — Это не разговор, Малфой, — злобно откликнулся Розье, и я поднял на него взгляд, сильнее сжав уже не опасную решетку. — Я без него не уйду. — Дьявол, Малфой, ты умеешь хоть иногда затыкаться и слушаться других? — недовольно. — Вышел и пошел к лестницам, тебя заберут. — Без него не пойду. Забери, — с трудом чеканю. Не знаю, что он ответил. Я потерял сознание. *** Полулежу, чувствуя странную вибрацию во всем теле. Ураган продолжается? Только почему так жарко? Втягиваю носом воздух, ощущая сигаретный дым и какой-то въедливый аромат, запах резины и мужского дезодоранта. Не воняет. Не воняет, и черт с ним, хоть в ад. Пусть только будет тепло и не воняет в углу разлагающийся друг. Не открываю глаз, боясь, что это просто вернувшийся сон. Ощущаю остро, находясь за пределами тюрьмы впервые за полгода, только луну. Я знаю, где она. Клыки царапают десны, а сердце гулко стучит в груди. Сильнее, чем кого-либо из близких и любовников, я чувствую её присутствие. Поднимаю веки, отодвигая лицо от стекла, к которому я прижимался лбом. Машина. Меня куда-то везут в дешевом магловском автомобиле. Я все забываю, увидев впервые за столь долгое время небо. Блеклое, серое, пронизанное лунным светом, с черными, длинными, словно ленты, облаками. Почти утробный рык срывается с губ, а я глубоко втягиваю носом воздух, доносящийся из приоткрытого окна впереди. В груди щекотно зачесало ликование, кулаки сжались. Я выжил. Да, суки! О Мордред, я готов смеяться. Тело слабо подчиняется мне, но я забираюсь с ногами на сиденье, цепляясь взглядом за круглый диск луны. — Я свободен, — шепчу хрипло и громко хмыкаю. Розье вскидывается, больно сжимая плечо. Худой, но сильный, зараза. Спрашивает, хмурясь спросонья: — Что? Случилось что? Хриплю, не прекращая усмехаться: — Сигарету дай. Он закатывает глаза, доставая с задней панели пачку и магловскую зажигалку. — Пользоваться-то умеешь? — с явной насмешкой интересуется Розье. — Шутишь? Да у меня целая коллекция была, — сипло лгу, но замолкаю. Я боялся отца. Он не разрешал мне прикасаться к опасным артефактам семьи, не доверяя, и так же сильно оберегал от магловских вещей. Никто бы не позволил подобной придуманной мной лжи существовать в реальности. Зато мне можно ходить по околомаггловским борделям, в чем я убедился, в последний раз прогуливаясь с отцом. Не за ним в бордель, так вместе. Это, видимо, безопасней эрудированности сына в, как ее называют министерские, «темной» магии. Разговаривать об отце после того, что произошло, я не хотел. Боялся до скрежета зубов. Потому что не просто так меня вытащил Розье. Надежда, страстная, горячая, поселилась во мне. Отец жив и помог мне выйти. Надежда не умаляет страха. Глубоко затягиваюсь, фильтр пристает к липким от крови губам, а на белой бумаге остаются пятна, кажущиеся черными в слабом свете фонарей и витрин небольшого города, по улицам которого мы петляем. Я боюсь больше, чем смерти, что меня вытащил не отец. Потому что быть обязанным кому-то, тому же Лорду, я не хочу. Только и выбора нет. Я еду с Розье в надежде, что мне дадут вкусить свободы до того, как прикажут служить той или иной стороне. — Где Мэл? — Сзади. Спи, Малфой, и будь любезен не помереть. Он подложил скомканную мантию под голову и, сложив руки на груди, закрыл глаза. — Не боишься, что я тебя придушу? За непостоянность. — Силенок не хватит. А тут-то он прав. Губы расползаются в улыбке. Откидываю голову на мягкое сиденье, почти с трепетом вдыхая чистый, морозный воздух. Год назад я боялся, что не увижу следующую зиму. Исчезну, став еще одной бессмысленной жертвой войны. А теперь могу смотреть на луну, из-за света которой каждая падающая снежинка за окном превращается в маленькое чудо. Я жив.