Соседи

Жить с Джеймсом Хантом оказалось намного сложнее, чем Ники себе представлял изначально. Были в таком соседстве и определенные плюсы, как, например, возможность пристроить свою машину в гараж Хескета. Но все они с лихвой покрывались входившими в комплект минусами. — Девочки, знакомьтесь. Это Ники. Ники, это Молли, это Кларисса, это, — Хант запнулся, явно позабыв имя третей девицы, но тут же беззаботно махнул рукой. — Проходите, будьте как дома. — Ты не предупредил, что у нас будут гости, — Ники недовольно поджал губы, отодвигая от оккупировавших кухонный стол девиц чашку остывшего чая и учебник английского, который он до возвращения соседа усердно штудировал. — Слушай, не будь занудой, — Хант заглянул в книжку, брезгливо поморщился и грохнул на столешницу ящик шампанского. — Бросай свою зубрежку! Празднуем! — А что, устриц сегодня не завезли? — попытался хоть как-то поддеть соседа Ники, но, видимо, за прошедшие несколько часов морепродукты перестали быть для несносного англичанина запретной темой. — Сегодня у нас на закуску кое-что повкуснее, — Хант так присосался к губам рыженькой, что на миг Ники показалось, что тот и в самом деле решил закусить девицами вместо омаров. — Ты каких предпочитаешь? Блондинок? Брюнеток? Рыжих? — Эй! Девица, с которой только что целовался Хант, возмущенно ткнула кавалера кулаком в бок, но тот лишь беззаботно, без тени раскаяния рассмеялся: — Извини, друг, придется выбирать из блондинки и брюнетки. — У меня в Вене подруга осталась, — Ники попытался отгородиться от царящей на кухне вакханалии учебником. — И? — искренне не понял Хант. — Она — в Вене, ты здесь. Девчонки — тоже здесь. Какие проблемы? — Никаких, — закатил глаза Ники, решив, что некоторым объяснять — только время тратить. — Спокойной ночи! Удачно повеселиться . — Джеймс, два часа ночи! — Ники натянул одеяло на голову, но это слабо помогало заглушить смех и звон посуды. — Джеймс, мать твою! Идите уже спать! — Слышали, девочки? Пора в кроватку! — донесся откуда-то от дверей голос Ханта. Язык у него изрядно заплетался. — Мамочка ругается. Ники глубоко вздохнул, сдерживая раздражение, и ограничился лишь тем, что показал из-под одеяла средний палец. Хант снова заржал. Он вообще ржал, казалось, не переставая — как только дыхалки хватало! — Девочки, по-моему, мой друг этим жестом хочет показать, как жаждет вашего внимания. — Я тебе не друг, — педантично поправил Ники. — И этим жестом я хочу показать… Мисс, слезьте с меня, пожалуйста. Я уже говорил: у меня есть подруга. А у вас есть Джеймс, — Ники аккуратно, но настойчиво спихнул оседлавшую было его полуголую блондинку. — Вот с ним можете делать все, что захотите. А я хочу спать. Спокойной ночи! Не забудьте выключить свет. Комнату огласил новый взрыв хохота, в котором проскользнуло и несколько весьма обидных эпитетов, подвергавших сомнению состоятельность отдельно взятых обитателей квартиры в некоторых аспектах жизни. Тем не менее, девица убралась, свет погас, смех слегка поутих. Зато заскрипела кровать. Ники наугад запустил на звук подушкой. Тише, конечно, не стало, но Ники испытал несколько мгновений мстительного удовольствия от сбившегося на минуту ритма и негромких ругательств соседа. На этой ноте он и заснул, как надеялся — до утра. Надеяться-то он надеялся… — Джеймс, какого черта? — спросонья Ники даже принял забравшегося к нему под одеяло Ханта за одну из его чересчур настойчивых девиц. — Проваливай, я спать хочу! — Вчетвером в одной кровати слишком тесно, — Хант кулаком взбил притащенную с собой подушку. Ту самую, что пару часов назад в него запустил сосед. — А ты тут один развалился! Не устраивает моя персона, пришлю Бетти. Или Клариссу. Если захочешь, даже обеих. Они еще вполне настроены немного пошалить. — А у тебя что же, силенки закончились? — не упустил возможности воткнуть шпильку Ники. — На тебя еще хватит, если не прекратишь нарываться, — пихнулся кулаком в бок Хант. — Да пошел ты! — огрызнулся Ники, тщетно пытаясь отвоевать у соседа половину одеяла и хотя бы часть подушки. — И ноги свои холодные от меня убери. — Еще бы не были холодные, если ты загреб все одеяло! — Англичанин снова закопошился, стаскивая покрывало на себя. — Куда ты там уполз? Забился в угол, словно пансионерка из монастырской школы. Одеяло, между прочим, не такое уж большое, — видимо, решив, что лучший аргумент — это действие, — Хант собственническим жестом притянул к себе попытавшегося лягнуть его соседа. — Цыц ты! Уймись и спи! Сам же всех доставал, что спать хочешь! — Уже не хочу, — снова брыкнулся Ники. — Убери ноги, я сказал! — А ты прекрати ерзать, — прижал соседа чуть сильнее Хант. — Не то хуже будет. Я предупреждал. Почему-то тон, которым это было сказано, заставил Лауду и в самом деле заткнуться и замереть до самого утра, смирившись с неизбежным присутствием неуемного англичанина. В конце концов, есть люди, которым проще дать, чего они хотят, чем объяснить, почему нет. И, к сожалению, Хант принадлежал именно к такой породе людей. Утро встретило Джеймса уже привычной головной болью, тошнотой и их постоянной спутницей – мыслью «лучше бы я умер вчера». В довершение какая-то сволочь проявила свою крысиную сущность и уволокла с собой одеяло, оставив соседа морозить задницу и прочие не менее важные части тела при открытом балконе. — Придушу гаденыша, — вынес приговор Джеймс еще не ведавшему своей печальной участи австрийцу и попытался сесть. А вот это было как-то, наверно, зря… Мало того, что голова закружилась, так еще и под боком что-то зашуршало, царапая кожу. Поморщившись, Джеймс вытащил из-под себя заткнутый за резинку трусов — вот догадались же, стервы! — сложенный пополам листок бумаги. «Ушли на работу, не стали вам мешать. Вы так мило спали в обнимку! Хи-хи. Джимми, мы ревнуем! Не забывай про нас, красавчик. Целуем». В качестве подтверждения последней реплики внизу написанной тремя разными почерками записки красовался алый отпечаток губ, судя по оттенку – Бетти. Или Бетани? В общем, темненькой. Джеймс усилием воли заставил себя подняться, смял в горсти записульку и побрел на запах кофе. — Доброе утро. — По тебе не скажешь, — Лауда опять что-то шаманил на плите, прихлебывая из чашки дымящийся кофе. — А говорили-то! Я так сразу и понял, что болтовня все это. — Что говорили? — Джеймс без церемоний выцедил оставшийся в ковшике кофе в подозрительно чистую кружку с попугайчиками, отхлебнул, блаженно застонал и лишь после этого опустился на стул. — Ты про что вообще? — Ну, про то, что ты можешь всю ночь, а потом еще весь день, и еще ночь… А на деле — как-то даже с ночью не очень получилось, — Лауда, явно не подозревая, что в эту самую минуту был мысленно задушен, утоплен в сортире, повешен на люстре и скормлен попугайчикам, шлепнул в миску половник какой-то тюри. — Овсянку будешь? — Чья бы корова мычала! Сам-то… — Джеймс осекся при виде исходящей паром тарелки в руках соседа, со вчерашнего утра не располагавшей к обсуждению особо острых тем. — Сам-то — что? — прищурился Лауда и с задумчивым видом взвесил в руке миску с кашей. — Ничего, — Джеймс поспешно выхватил из рук австрийца тарелку и ложку. — Проехали. — Тогда закрой рот и ешь! — Как же я буду есть с закрытым ртом? — не слишком остроумно огрызнулся Джеймс, но тут же решил последовать совету и подналечь на овсянку, заметив взгляд соседа, обращенный на стоящую на плите кастрюлю. А меж тем шел всего лишь второй день их совместного проживания. До гонки в Брэндс Хэтч оставалось еще больше недели…