Слаще, чем Рай

Стёпушкин и Фуркасов были самыми обычными ментами. Звёзд с неба не хватали, службу несли старательно, уставов не нарушали, даже грамоты регулярно получали ко Дню сначала Милиции, а потом Полиции. Начальство их ценило, только понимало прекрасно, что служба в экипаже ППС - их потолок. Так и будут старательно вкалывать до пенсии – не звёзды, не генераторы идей – обычные рабочие лошадки-трудяги. Отслужат своё, выйдут на пенсию, будут с внуками возиться да на шести сотках зависать, обсуждая с соседями – такими же пенсионерами - международное положение, да урожайность помидоров «Бычье сердце» с отдельно взятого куста. И что? Без рабочих-то лошадок никуда. Так что служба шла, Районный Городок, в котором трудились на ниве охраны правопорядка Стёпушкин и Фуркасов, был местом на диво спокойным, не то что Город, где маньяки объявлялись с пугающей регулярностью, а потом эти громкие дела народ обсуждал всем Интернетом. Нет, в Районном Городке самым громким преступлением была попытка ограбления банка, а уж убийства всякие и вовсе случались только на бытовой почве – друзья-алкаши подрались, жена ревнивая мужа сковородкой прихлопнула… Так что все убийцы чаще всего, протрезвев и ужаснувшись содеянному, сами в полицию бежали и активно каялись. Какие уж тут маньяки… Кроме того, была в Районном Городке одна достопримечательность, к которой народ ехал со всей России, а то и из-за рубежа – чудотворная икона местной Божьей Матери, чудесно явившаяся на месте, где позднее возник Районный Городок аж в четырнадцатом веке. Потом, как водится, нашёлся ушлый старец, основавший на этом месте скит, к нему потянулись другие насельники, за насельниками – ремесленный народ, а потом Грозный Царь Иван Васильевич, который вроде бы завернул в эти места аккурат перед Казанским походом, долго молился иконе, о которой уже тянулись слухи, как о чудотворной и намоленной, а после победы под Казанью велел основать на этом месте мужской монастырь, названный Успенским. Монастырь был успешно построен, потом к нему присоединился и женский, в который угодила одна из жён Ивана Грозного, якобы за измену, после того, как царь пожелал сочетаться браком с другой дамой сердца. Бывшая царица стала схимницей, и это ещё более притягательным сделало новоиспечённый погост для паломников. А статус города Районный Городок получил аж от самой Екатерины Великой вместе с гербом, в котором на зелёном поле имелся вставший на дыбки медведь под сияющим многолучевым солнцем. После этого Районный Городок пережил ещё много всякого - и революцию, и немецкую оккупацию, и пропажу Чудотворной, которую немцы, отступая, прихватили с собой, неизвестно для какой надобности. После войны при Советской власти в монастыре был районный краеведческий музей, добротные здания келий потихоньку разрушались, гордость монастыря – пятиглавая звонница – стояла без колоколов, ибо финансировался музей ни шатко, ни валко, а держался только на энтузиазме сотрудников и бессменного директора музея Льва Борисовича Герштайна. А потом началась перестройка, и стало совсем худо. Как музей её пережил – отдельная песня, но тут, откуда ни возьмись, объявилась богатая американская семья, пожелавшая вернуть на Родину Чудотворную икону. Семья была с русскими корнями, поэтому американский солдатик, в чьи руки она попала в войну, не выкинул и не разломал непонятную доску, а привёз её домой, в штат Мичиган, где она и пребывала благополучно более полувека. Икону вернули с большой помпой, Районный Городок несколько раз показали по центральному телевидению и, более того, было получено разрешение вновь открыть мужской монастырь. И дело пошло. Вновь стали прибывать монахи и трудники, закипела работа, и за каких-нибудь года три-четыре восстановили добротные кельи, звонницу и центральный собор, в котором пребывала отныне Чудотворная икона Божьей Матери. Народ валом повалил к Чудотворной, так что туризм стал одной из доходных статей Районного Городка. Стали открываться небольшие гостиницы и харчевни для паломников – на любой вкус и кошелёк, но с неизменным постным меню в положенные дни, умельцы наладили выпуск разнообразных сувениров – от магнитов на холодильник с видом монастыря до календарей с изображением чудотворной иконы и вязаных шарфиков. Да и монастырское начальство в накладе не оставалось – квас, хлеб, испечённый по особому рецепту, пряники в форме куполов, свечки, платки, ёмкости для святой воды, иконки, цепочки, крестики, да и мало ли что ещё – всё уходило влёт. Казалось бы, в святом месте живи да радуйся, но козни Лукавого на то и даны, чтоб не расслаблялись истинные христиане. Во-первых, среди местных борзописцев находились заблудшие души, осуждавшие всю эту торговлю и ехидно вспоминавшие о том, что Иисус торговцев из храма изгонял, а во-вторых, неожиданно в Районном Городке объявилась самая настоящая секта неоязычников, и возглавлял её Адепт Истинного Перунова Света Иринарх Лучезарный. И если с борзописцами можно было разобраться сравнительно легко, в свете нынешнего сращивания властей светской и духовной, то сектанты Иринарха были сущим бельмом на глазу, непроходимо портя имидж Городка, как места православного и намоленного. Но придраться к иринарховцам не было решительно никакой возможности – в секте состояли исключительно люди взрослые, прекрасно знавшие свои права и закон о свободе совести, жили они тихо, никаких правил не нарушали, комиссиям с нужными бумажками на руках двери общинного дома, выстроенного на берегу реки Кандеевки аккурат напротив расположенного на другом берегу монастыря, открывали без звука, а всех прочих любопытных попросту игнорировали. Комиссии же, осмотрев общинное хозяйство и поговорив с адептами секты, пожимали плечами и уходили. Никаких недозволенных методов в секте, на первый взгляд, не применялось, адепты лучились добром и любовью ко всему сущему, но были достаточно адекватны, проживали они во вполне сносных условиях, а то, что рядились в старинную одежду, кося под славян, и приносили в жертву Перуну с Макошью кур с гусями, сопровождая это всё плясками и песнопениями – так это ни Конституция России не запрещает, ни, спаси Боже, УК РФ. Так, в общем, и жили. Настоятель Успенского монастыря отец Лаврентий периодически посылал в сторону иринарховцев очередную анафему, те отвечали дружными плясками с принесением в жертву упитанной пеструшки и немузыкальными завываниями, и всё в мире подлунном было в равновесии. До той самой ночи, когда Стёпушкин и Фуркасов обнаружили первый труп. Ночная смена подходила к концу, и оба уже представляли себе вкусную еду, тёплую постель и сутки, свободные от дежурства, но, тем не менее, патрулирование продолжали старательно. Вообще-то в экипаже ППС обычно должны быть три человека, но в свете последних реформ в полиции Районного Городка имелось много вакансий и на куда более престижные должности, а уж полностью укомплектованные экипажи ППС и вообще можно было по пальцам перечитать. Но Степушкин с Фуркасовым не возражали. Друг с другом они сработались давно, прекрасно знали, что могут рассчитывать на напарника в любой ситуации, да и врать по необходимости(а бывало и такое) двоим легче, чем троим. Так что бравым патрульным оставалось объехать тот берег Кандеевки, где расположился общинный дом иринарховцев, и можно было возвращаться сдавать смену. Не тут-то было. Правый берег Кандеевки не так сильно был застроен старыми деревянными домами, как левый. Местами там даже сохранились островки зелени, одним из которых была дубовая роща. Дубы были здоровенные, трёхсотлетние, и именно эту рощу частенько посещали иринарховцы для очередного моления Перуну. В центре рощи на очень удобной полянке разводился костёр, сектанты вставали в круг и дружно молились Перуну, а потом сам Иринарх Лучезарный – довольно молодой ещё мужчина с яркими чёрными глазами и шевелюрой смоляного цвета, аккуратно заплетённой в две косы, доставал нож и отрубал голову очередной несчастной пеструшке, следя за тем, чтобы кровь попадала в пламя костра. Затем он чертил на лбах своих верных адептов нечто, сильно напоминавшее свастику, называя сие безобразие «солярным знаком», после чего все причастившиеся Перуновой благодати начинали водить вокруг костра хоровод, сопровождая это тягучими песнопениями, которые у иринарховцев гордо именовались молениями истинных славян. Сотрудники краеведческого музея, в кои-то веки согласные с неприязнью, которую испытывали к иринарховцам представители РПЦ, заявляли, что все эти моления полная чушь и профанация, надёрганная ушлым Адептом Перунова Света из научно-популярных и псевдоисторических книжонок, но иринарховцам на критику было глубоко плевать, а подкопаться к ним, как говорилось ранее, было очень и очень сложно. Вот именно мимо этой рощи и проезжал полицейский «уазик». Может, добры молодцы и проехали бы мимо и сберегли бы свою нервную систему от потрясения, но Стёпушкин вдруг почувствовал настоятельный зов природы и попросил Фуркасова остановиться. Да и тут был шанс не заметить того, что потом обоим патрульным очень долго снилось в кошмарных снах, только вот Стёпушкин, любивший предаваться зову природы хотя бы в относительном уединении, а не на глазах, даже пусть и у старого приятеля, углубился в рощу. Фуркасов, борясь со сном, потёр виски и переносицу. Напарник задерживался, и патрульный собирался уже нетерпеливо посигналить – дескать, Ниагара там у тебя, что ли, - как вдруг из рощи донёсся крик Стёпушкина. Так кричит человек, увидевший что-то действительно ужасное, и Фуркасов, рванув пистолет из кобуры, кинулся на выручку. Стёпушкин стоял, замерев, перед самым большим раскидистым дубом. Он уже не кричал, однако лицо его в предрассветных сумерках было белёсо-серым, словно наспех сляпанным из непростоявшегося теста. Фуркасов направил луч фонарика в направлении взгляда Стёпушкина, поскольку мозг отказывался верить в то, что успели различить глаза, и сам чуть не взвыл. К стволу старого дуба была прибита гвоздями женщина. Женщина в обрывках чего-то очень сильно напоминавшего монашескую рясу. Причём висела она не в позе классического распятия. Неизвестный злодей изрядно потрудился, придав распятой женщине классическую позу Богоматери с Чудотворной иконы. Даже в руках она сжимала… младенца? Фуркасов почувствовал, как желудок готовится извергнуть всё, что в нём ещё оставалось, но вовремя сообразил, что в руках у женщины не младенец, а кукла, правда, пугающе натуральная, кудрявенькая и круглоглазая, таких в советские времена называли «пупс». Что же касается самой распятой, то она обоим напарникам была знакома очень даже хорошо. Недавно в Районном Городке пошли слухи, вскоре получившие самое прямое подтверждение, что будут восстанавливать и женский монастырь, отобрав историческое здание у уютно расположившейся в нём пожарной части. Пожарную часть перевели на новое место службы, а в освободившееся здание стали прибывать монахини. Эта прибыла первой, ибо была настоятельницей нового монастыря. И звали её мать Евгения. Немного отойдя от шока, Стёпушкин и Фуркасов переглянулись и, не говоря ни слова, торопливо пошли к патрульной машине. Нужно было вызвать следственную группу и поставить в известность начальство. Они ещё не знали, что это убийство только первое и что весь ужас в Районном Городке только начинается.