Грядущее.

Развалины молчали, погруженные в беспокойный сон. Шелестела сухая, острая трава, прижимаемая почти к самой земле порывами шквального ветра. Вековые деревья — вечные поверенные безмолвных богов, безжизненно шумели обмершей, подёрнутой цепкими лапами осенней желтизны листвой, а в выси, над неживыми разливами древесного шепота, бил в небесные гонги яростный, необузданный гром. Над руинами, возвышаясь, словно могучий Атлант, была видна высокая и стройная часовая башня. Проржавевший от влаги циферблат валялся у её подножия, покорёженный и потрёпанный временем, которое так беспристрастно и монотонно измерял в минувшем. На месте циферблата, пялясь в туманную даль, зиял чёрный, бездонный провал, сквозь который, если вдруг оказаться там, на верхней площадке башни, можно было бы увидеть бескрайнее, ненастное море. И где-то там, за туманом — едва различимую, дымную границу между пенящейся суетой моря и ледяным и мертвенным, как всё вокруг, спокойствием небесной тверди. У подножий прекрасных некогда зданий царил хаос из перемешанных друг с другом обломков, пучков травы и стёкол — странноватая икебана, похожая скорее не на творение рук природы, а на произведение искусства, удивительную мозаику, выполненную на полу каким-то великим мастером. Запустение, смешиваясь с клочьями лёгкого тумана, следило за этим местом из полуразрушенных домов, зияющих дыр и трещин в стенах, любуясь икебаной, любуясь небом и говоря с ними на таинственном, лишь им троим ведомом языке - языке порывов ветра, языке шепота прибоя, языке полумрака и шелеста медной листвы... Всё это — и башня и шепот и рисунки трещин, складывалось в безумную, чарующую композицию, выполненную величайшими в мире творцами прекрасного — природой и временем... - Мы пришли... Голос разогнал пустоту. Разорвал бесконечную ленту Мёбиуса, нарушил тотальное единение, столь тонкую и совершенную гармонию прекрасного тут, среди этих вечных руин. Пустота съёжилась и забилась поглубже в трещины, шипя и наблюдая за незваными гостями, потревожившими космическое равновесие, установившееся тут за столетия одиночества этих мест. Хлюп. Хлюп. Хлюп... Шаги по неглубоким лужам, образованным в мозаике из стекла и камня, довершили чёрное дело голоса. Руины потеряли своё очарование, стали просто грудой бессмысленных камней под холодной октябрьской моросью... А взамен... А взамен они приобрели разумную жизнь. Перед одним из полуразрушенных зданий,стояло двое. Один из них — стройный и сероглазый, одетый в превосходное бежевое пальто с большими пуговицами и высокий блестящий цилиндр, всем своим видом выдавал в себе аристократа: ухоженное лицо, идеально прямая осанка, утончённое телосложение и несколько отрешенный, прохладный взгляд, в котором читались непоколебимая властность и уверенность в себе. Случайный человек не заметил бы никакой фальши. Не заметил бы он и того, как неаккуратно надет превосходный наряд, как нелепо торчат в разные стороны тонкие волоски, не пожелавшие подчиниться расчёске и как горестно, с какой болью на самом деле смотрят эти глубокие серые глаза - где-то там, на самом-самом дне... Случайный человек увидел бы лишь богатого пятнадцатилетнего мальчика с удивительно трогательным, хоть и горделивым лицом, отличной осанкой и, вероятно, дворянским воспитанием. Даже сейчас аристократ умело скрывал свои чувства. Второй ребёнок казалось, сошел со страниц детских книжек - юный авантюрист, бесстрашно идущий навстречу любым опасностям и приключениям или безумный путешественник, очередной пятнадцатилетний капитан, бороздящий бескрайнюю синеву равнодушного океана на своём быстром клипере со страшным чёрным флагом. На нём, несмотря на бушующую вокруг стихию, были одеты лишь клетчатая коричневая футболка, короткие голубые шорты и диковатого вида зелёные сандалии на босу ногу, но, видимо, он мог и не обращать внимания на буйство стихии. Парень был стройным и поджарым, хотя физическим развитием он не блистал. У него были безумного вида длинные, почти до плеч, аквамариновые волосы. Метаясь туда-сюда, не в силах совладать с тугими струями ветра, они походили на растущую вбок сосульку. И в глазах этого мальчика, что были такого же, как и волосы, ясно-аквамаринового цвета, ничего не было. Вообще ничего. — Ты выполнил условия контракта, Транквилл, — сказал сероглазый ребёнок, жмурясь от дождя и плотнее кутаясь в пальто — как будто сейчас, на пороге смерти, ему было важно не подхватить простуду, — ты можешь взять её. Я... Я готов. "Я готов" — сказал мальчик и эти буря поглотила эти слова,утопив их в пустынных переулках и неживых парадных. "Я готов" — услышала природа и тут же, словно внемля его слова, налетел особо яростный порыв ветра и сбил цилиндр с головы мальчика. Тот покатился по мокрому камню и почти сразу скрылся из виду. На голове ребёнка были тонкие, чуть более короткие, чем у мальчика, которого он назвал Транквиллом, соломенные волосы. Секунда — и от почти идеальной укладки ничего не осталась — желтоватые пряди попали во власть беспокойной природы. А Транквилл молчал. Аквамариновые глаза были похожи на две холодные, неживые ледышки. — Ты можешь забрать её. - прошептал первый ребёнок и его шепот слился с шепотом продрогшего леса вокруг. — Ты можешь забрать мою душу! Ветер усиливался. Небо почернело, а гром гремел всё ненастнее, перекрикивая даже беспощадно терзающий скалы громовой прибой, ревущий где-то вдали. — Я... — начал было сероглазый, но вдруг на его лице отобразилось странное чувство, помесь тоски и страха и он, всхлипнув, выкрикнул: — Не молчи! Но второй мальчик всё молчал. А затем, аккуратно, словно танцующий на углях факир, он сделал шаг к кричавшему ребёнку. И ещё один. И ещё. "Это случится" — подумал кричавший и всё внутри него содрогнулось. — "Транквилл помог мне и сделал для меня то, что я у него просил. Он помог мне выжить, помог ожить и, похоже, помог пережить. А теперь... А теперь он заберёт всё обратно." "...Всё обратно..." Стоя под проливным ливнем, дрожа от кусачего холода, юный парень, как зачарованный, слушал хлюпающие шаги приближающейся смерти. Транквилл подошел почти вплотную. Ветер, казалось, стих, хотя на самом деле мозг просто отказывался его слышать. Умер прибой, умерла листва, умер громогласный Тор в предвечернем небе. Сейчас мальчик в плаще видел лишь Транквилла, слушал лишь Транквилла и думал только о том, чему суждено сейчас произойти. Ему казалось, что он не боится смерти, что он знает, на что идёт, но в эту минуту, стоя напротив своего покорного слуги и не менее покорного палача, он уже не испытывал ничего, кроме страха. "Я поверил, что всё будет хорошо. Я поверил, что всему суждено сбыться, что словам суждено сбыться, что мечтам суждено сбыться, что каждая капля былого многоцветья обретёт форму и смысл... Какая глупость..." — Как это будет, Транквилл? - спросил мальчик, отряхивая с лица соломенные волосы. — Это больно? — Ни капельки, — прошептал в ответ Транквилл, — я не позволю себе причинить хозяину боль. — Спасибо... — сказал первый мальчик. "Что за глупость? Я благодарю палача за убеждение меня в том, что топор идеально наточен. Неужели даже на пороге смерти я не могу не быть глупцом?" — тут же подумал он. Транквилл был так близко,что первый ребёнок мог видеть каждую самую мелкую дождинку, блестящую у него в ресницах. Вокруг него витал странноватый, дурманящий аромат мяты. "Сейчас." — подумал дворянин, ещё плотнее укутавшись в пальто, хотя холод тут уже был совершенно ни при чём. — "Это случится сейчас." И, когда он так подумал, на его душе вдруг стало необычайно спокойно. Всё исчезло — всё умерло и пропало. Мир опустел и темнота покрыла всё, кроме холодных, безразличных глаз демона. (Всё умерло, в зеркальном потолке умерло отражение, а былое сгорело, оставляя в кристальных разливах звука бесполезный аромат цвета ванили) - Я хочу... - из последних сил выдавил сероглазый мальчик, — чтобы твои глаза оставались такими... До самого конца. - Слушаюсь. — прошептал Транквилл. А потом он подошел вплотную и сияющий аквамарин залил всё перед глазами подростка в плаще. Земля стала аквамариновой, небо стало аквамариновым, холод стал аквамариновым, октябрь стал аквамариновым, в небесах взрывались аквамариновые фейерверки, роняя на землю аквамариновые капли и через тысячи лиг, звеня аквамариновым звоном, летела карета, запряженная тройкой стройных аквамариновых лошадей. А потом мир взорвался и повис отвесно над аквамариновой бездной, куда уносились звуки, куда стекали капли, где пропадало всё, растрачиваясь в безмолвие, искажаясь и угасая, превращаясь в крохотные кирпичики бесконечного "Ничто"... Буря подхватила трели столетий и, замерев на мгновенье над временем, унеслась в испепеляющую голубизну сумасбродного "Будет". А потом всё пропало, мир померк и выцвел и в нём не осталось ничего — даже солнца, даже неба... Даже холодных глаз демона-дворецкого... А затем стало просто темно. "...Это что,музыка?" "Что происходит? Что я слышу? Что я вижу?" "Почему я думаю?" Голова гудела, словно в ней бесновался рой рассерженных пчёл. Вокруг царила тьма, рассекаемая порывистой, словно ветер, музыкой. (Порывистая музыка?) Странная, чарующая музыка... (...цвета ванили) ...мерная и умиротворяющая. Что бы не происходило вокруг, тут было тепло и приятно. А ещё до странного сухо, хотя не так давно... Не так давно было очень мокро. Мозги работали медленно, с каким-то странным скрежетом, как открываются старые, давно не смазанные ворота. Руки болели, в висках ломило. (...Ты можешь забрать её...) Душа. "Это и есть смерть? Смерть — бесконечная темнота, тепло и музыка? Я представлял себе это несколько иначе..." - Хозяин, пора принимать лекарство, — донёсся до меня тихий, шелестящий голос. Голос Транквилла.