Аквариум

Всё это - не реальность. Подобие мечте. Фатальное. Безумное. Но в целом, ничего не меняющее. Я буду жить в твоей голове. И любить тебя неоправданно, с привкусом сладкой горечи. Так отчаянно, как только могу. Вплоть до коррумпирования мозга. И сердца. Не могу забыть. Нет. Не хочу и не буду. Этот образ. Твой. Реально-фальшивый. Больной. Что искажает мой мир до сих пор. - Глупенькая, - улыбаюсь пока ещё искренне. Так получается только с тобой, Ева. Сколько тебе тогда было? Лет семь, малая совсем. А мне лет одиннадцать. Интересно, почему я это помню? Не могу забыть эти голубые глаза. Такие серьёзные. Они холодные необычайно, будто ты, не смотря на столь малый возраст, давно похоронила собственное детство. Но со мной они были другими. Отчего-то вижу в них лишь заботу. Искреннюю и детскую. - Не убегай от меня больше, - и робко касаюсь ладоши. Ева… Почему вздрагиваешь и ёрзаешь? А, ну да, точно, солома колет. Лишь снимаю клетчатую рубашку, без спроса позаимствованную у старшего брата. Расстилаю, как покрывало. Он точно меня прибьёт. Если узнает. Вздрагиваю, когда детская хрупкая ладонь в благодарность о заботе касается прямого носа, тонкими пальцами скользит ниже по губам, шее с пульсирующей жилкой, через ткань тонкой футболки чувствует хрупкое биение сердца. - Тук-тук, - срывается с губ пухловатых. – Тук-тук, тук-тук, - заползаешь на рубашку, потому что колючая засохшая трава царапает тонкие ноги. Босые. Там, около тропинки, нами протоптанной в этом поле, остались красные башмачки, подаренные твоей матерью на День Рождения. Сколько себя помню, всегда старался защитить тебя. От мальчишек, что закидывали камнями и палками, от «опасностей», таившихся в нашем дворе. Нам, тогда ещё детям, они казались приключениями. Настоящими. Только вот те твари всё портили… За что? Почему они так поступают? Я не понимаю. Люди своими руками могут создавать столько прекрасных вещей: плести корзины, вышивать, готовить вкусную еду, писать картины и тексты, играть на музыкальных инструментах, будь то самодельная побрекуха, плохо настроенная, или орган, поражающий своим звуковым диапазоном и величием. Помогать – удел сильных. Слабый в трудной ситуации просто сдастся, ненароком сделает больно. Люди ищут друг друга. Того, кого захочется защищать до тех пор, пока не закончатся силы, пока память не выдернут из вен, разносимых по телу, пробирающихся к завесе сознания потоками крови. Чтобы помнить. Просто чтобы помнить. Они… Они не хотят помнить. Они… Отрывали ноги голубям. Вместе с болью тело покидал и рассудок. Не удивлюсь, если когда-нибудь они перейдут на людей. Когда исчезнет цель. Когда кончатся птицы. Моя цель сейчас смотрит на меня выразительно и улыбается. Редко это делает. Отчего такие моменты становятся особенно ценными. Плотно отпечатываются в памяти, как на плёнке оператора. - Тук-тук, - гудишь без остановки, и резко вцепляешься второй рукой в запястье. Задираешь рукав футболки, спрашивая недовольно. – Почему ты это делаешь, Женя? Ты не должен… - не хочу, чтобы ты видела мои синяки и ссадины. Особенно много их на руках. Знаешь ведь. - Должен и буду, - почему я это говорю… Трус. Самый настоящий трус, отчего-то решивший, что смогу защитить хоть кого-то, когда даже себя защитить не могу. Только вот, при очередном ударе, при попытке закрыть маленькую девочку своим телом явно осознавал для чего это всё. Тогда появлялся смысл и цель. Ярость. Смелость. Это помогает бороться. И жить. - Прости, - выдыхает она шумно, отпуская руку. – Я больше не уйду. Никогда. Но. Тогда почему ты уходишь? Ева. Черты лица исчезают. Кожу больше не щекочет тёплый ветер, не колет спину засохшая трава. Пытаюсь увидеть – не вижу. Не помню твоего лица. Размыто. Стёрто. Вырвано из моей памяти. Свет меркнет. Лишь до сих пор ощущаю робкое прикосновение к ладони. Но скоро исчезнет и оно. Окончательно выйдет с тяжёлым выдохом гортанного стона. За ним лишь последует вдох. Отрезвляющий. Заглушающий яркую вспышку воспоминаний. Холодный. Воздух до одурения холодный. Ева, не выпускай мою руку! - Севидов. Севидов, хватит спать, - произносит строгий профессорский голос, что недавно читал нудную лекцию. Прямо над ухом. Я не хочу уходить из мира памяти, что делают меня мной и одновременно убивают. Разрушают личность. Частичками ясности. Песчинками здравомыслия. Но ты исчезаешь, оставляя в отравленном безумием мозгу пустоту. Чернь могильного дна. Но я не хочу туда падать. А делаю это снова и снова. С каждым выдохом. Движением. Словом. - Я понимаю, что вам не интересна лекция про эскапизм, но, может быть, просто сделаете вид, что не спите? – голос с усмешкой глухо разрывает перепонки, пытаясь достучаться до того меня, кто упрямо не хочет выходить наружу. Того меня, кто страстно пытается жить ложью. Больше не сопротивляется утонуть в незнании. В фальши. Во сне. – Я выгоню вас, - этот голос… Да пошёл нахер из моей головы! - Слушаю, - лишь бормочу. Не узнаю собственный голос. Так часто бывает. - И что сейчас было сказано? – усмехается седовласый мужчина, недоверчиво нахмурившись. Думает, я не знаю. И прав. - Эскапизм – «уход от реальности». Стремление человека или группы людей уйти от общепринятых стандартов жизни, - откуда это? Слова просто сами взялись в голове. Я ведь его не слушал. Совсем. - Садись, - лишь хмыкает, продолжая. – Человеку нравится это ощущение «жизни без проблем», - затягивает, словно наркотик. - Порой трудно вытащить его из этого состояния в реальность. Если твоя душа страдает, то скоро ты начнёшь видеть того, чего нет. И в конечном итоге будешь разрушен. Но самое страшное – до самого конца не будешь этого понимать. Мне знакомо это ощущение – побег от действительности в мир памяти и грёз. Но сил бежать нет, а всё это преследует, как гончая, быстро передвигая лапами. Тогда ощущаешь себя кроликом, загнанным в угол. Это погоня непонятная, по-своему страшная и вглубь себя. Тогда… Начинается сезон охоты на кроликов. - Ты снова застыл, - произносит студенческий приятель, сидящий рядом. Его даже можно назвать другом, впрочем, единственным. Артём – один знает, что происходит. Здесь. Со мной. В моей голове. Знает, почему я вечно бледный и ужасно худой. Да уж, Ева, если бы ты увидела меня сейчас в таком состоянии, точно бы разочаровалась. В потухших глазах больше нет жизни. Знаешь, я бы так хотел, чтобы ты действительно была в моей жизни. Хоть тогда, в детстве, но отпечаталась бы в искажённой памяти. Я бы заботился о тебе, просто бы следил, как взрослеешь, защищал от мальчишек надоедливых. Я бы так хотел быть рядом. Просто быть рядом. Но... Не знаю, реальный ты человек или вымысел. – Слишком часто в последнее время, - да уж, почти каждый день. А раньше подобные ведения, «вырубавшие» меня, появлялись очень редко. Пару раз в год, затем в полгода, в месяц, неделю, и вот сейчас. Несколько раз на дню. Всё так тянется через мою жизнь уже в течение десяти лет. Эта смесь фальши и прошлого с привкусом соуса потерянности. – Это снова она? Киваю. Не хочу говорить об этом. Тяжело. Очень горько и больно. Помню, учился с нами один миротворец, Ваней его, кажется, звали. Вечно лез ко мне со своим «Всё в порядке? С тобой точно всё хорошо? Не болеешь ни чем?». Как-то раз припёрся ко мне на съёмную квартиру. Притащил с собой какие-то ритуальные вещи. Напялил на себя маску павлина. Решил выгнать злых духов, ага. Весь разодетый в мешкообразные балахоны. Ушёл с синяком под глазом. Больше не приходил. Достал! Как же тогда он меня достал! Глупый, совсем ничего не понимающий человек хотел, чтобы я забыл тебя, Ева. Забыть тебя? Ему придётся меня убить. Придётся вырезать отдел мозга, отвечающий за память. Но тебя я так просто никому не отдам. Мою иллюзию. На прошлой неделе, идя домой с универа, встретил знакомую. Подошёл поздороваться, поговорить. Знаешь, что услышал в ответ? - Простите, кто вы такой? – накатила волна стыда. - Оля, ты не узнаёшь меня? Это же я, Женя, мы с тобой учились вместе, ты же в другой университет перевелась. - Но я Настя, - и такая знакомая незнакомка удалилась из поля зрения так же, как и появилась. Быстро и беспрепятственно. Хотя я был уверен, что знаю её. Оказалось, память и тогда пошутила надо мной. Только вот потом, рассказав Тёме о странной встрече, он ответил, что никакая Оля с нами никогда не училась. Ни-ког-да. Я помню то, чего на самом деле не было. Память искажена почти полностью. Смешались воедино действительность и вымысел. Даже тот двор, который вижу в ведениях с Евой – тоже не совсем реальный. Я приехал сюда учиться три года назад. И тот двор, что отпечатался в детской памяти – двор, относящийся к дому, в котором я сейчас снимаю однушку. А десять лет назад меня просто не могло быть в этом городе. И Еву я, скорее всего, не знал. Впрочем, сейчас уже ничему не верю. И не удивляюсь. Снова обман. А я устал. Я безумно устал от всего этого. От той каши, что творится в голове, от той тонкой грани ложных и действительных воспоминаний, что теряет свои очертания. Горькая смесь иллюзий мешала жить, довела до истощения организма. Это была какая-то моральная форма анорексии, когда организм начинает пожирать себя изнутри, и процесс этот уже необратим. И что дальше? Ради чего теперь жить, если даже не можешь вспомнить лица своих родных? Я забываю людей в течение года. Лиц не помню. Голоса и запаха тоже. Даже имени. Не помню свой дом, мать, не помню, как и где она живёт. Просто знаю, что она у меня есть, как и брат. Есть телефон. Порой он разрывается от звонков, но трубку взять не могу. Пальцы не слушают. Трясутся. И кровь пульсирует в голове. Накатывает ужас. Что мне ей сказать? Хэй, мам, а как тебя зовут? Я не помню. Видишь ли, у меня парамнезия. А это расстройство. Но я так и остался упрямым трусом, который не хочет никого слушать. Да? Так я должен ей сказать? Нет. Лучше пристрелите. Она всё равно не знает ничего. Совершенно. Но замечала тогда, три года назад, что изменился сильно, стал неразговорчивым. Весь в себе. Не могу с ней говорить. Просто не могу… Наверное, поэтому телефон уже неделю валяется на подоконнике. Он без надобности. Память на самом деле – удивительная вещь. Без неё мы – ничто. Беспомощные песчинки, которые сами не знают ради кого и чего живут. А я живу ложью. И сам разрушаюсь. Изнутри. Памятью. Нервами. И просто понять хочу, как остановить это личностное разложение. С чего всё началось? Почему? Почему я всё забыл? Вопросов так много. И совсем нет ответов. - Ты меня слушаешь? – недовольно ворчит Тёма, а я, увлёкшись своими размышлениями, так ничего и не ответил. – Говорю, что Маше лучше подарить? - Маше? – пытаюсь вспомнить. Лицо стёрто. Когда-нибудь я тоже исчезну. Перестану помнить кто я и зачем здесь. Моя цель – иллюзия. Моя оболочка – аквариум, заполненный жидкостью. Тёмно-алой. А в ней растворяются молекулы тела, разлагаясь на атомы. Выходят из открытого сосуда с новым жжением лёгких. С выдохом. Чужие заходят с вдохом. И так каждый день. Час и мгновенье. Артём такой же аквариум, как и та девушка, что пробежала мимо, спеша в аудиторию. Только вот он не просто сосуд, сделанный из стекла. У него есть обитатель. Рыбка-клоун Машка. У меня нет ничего, кроме детского образа, плотно засевшего в голове. Девушки нет. Уже месяц на личном фронте, как в пустыне Сахара без дождя. А там дождя долго не бывает. Это и напрягает. - Подари ей себя, - выпалил первое, что пришло на ум. Остаётся лишь глупо улыбаться. - Ну нет, ты не понял… - начал что-то объяснять, ударился ногой о железную дверь. – Тупая дверь, - да, то, что Тёме не нравилось автоматически становилось тупым. Но бывали порой и забавные перлы: тупой пирог, тупые волосы, сука косяк. Он вспыльчив, но ко многому благосклонен, к тому же благородный и надёжный человек. Наверное, именно из-за этого держусь за него, как за спасительный круг, связывающий меня с реальностью. Очень хрупкий круг. А вверх за руку тянет Ева. В мир грёз больного. – Я говорю про что-то физическое, что вызовет много эмоций. Знаешь, что-то такое, что ей точно понравится, - фи-зи-чес-кое. В голове повторяю. - Тогда подари соседей, которые делают ремонт, начиная с шести утра, поверь, вызовет такую бурю эмоций, - развожу руками, пытаюсь развлечь, как последний клоун. Жалкое зрелище. Но, возможно, тогда он не увидит болезненной усмешки, так старательно хранимой. – Даже могу одолжить парочку. - Да пошёл нахер с такими подарками, - и игриво толкает в бок, да так, что отлетаю в сторону. Чёрт. Артём покрепче меня будет. - Ты там смотри не рассыпься, - хлопает по плечу тяжёлой ладонью, как бы извиняясь за свои действия. И добивает меня своим… - Кощеюшка. - Постараюсь, сало украинское. - Кость рыбья. - Членистоногая обезьяна. - Пф. Шаурма недоеденная, - кто о чём, а Тёмыч о еде. – Что, забыл, кто тут батька? – смеётся заразительно. - Батька в Белоруссии, - тонкий политический юмор, который он редко когда понимал. – А ты конченный. - Окей, - и снова смеёшься в голос. – Как скажешь, - заставляешь меня не думать. Хоть иногда. За это я благодарен тебе, сало украинское. Но никогда не скажу, потому что не привык говорить о своих эмоциях, которых почти не осталось. Я не ты. Сам ведь говорил, ведущий мозг. Даже находясь в своём положении, думаю. Много. Часто. Бесполезно. Думать сейчас бесполезно. Это невозможно понять. - А если серьёзно, сделай коллаж из совместных фотографий, уверен, ей понравится, - улыбка. Фальшь. Лож. Все врут. Я. Ты. Мир. Люди. События. Память. Мои глаза, что закрываясь, видят тебя. Ева, сейчас, именно сейчас, я помню всё. О тебе. Русые волосы до плеч, чуть с рыжиной. Пронзительный взгляд. Прямой нос. Пухловатые губы, сомкнутые в безмолвной улыбке. Помню твоё платьице с цветастым узором. Тонкие запястья, которые, как мне казалось, можно сломать, просто неаккуратно сжав.Я помню даже родинку на ключице. И запах, который стараюсь перебить вонью сигарет, что отравляют лёгкие. Просто, чтобы не сойти с ума. Прости, если я лишусь рассудка окончательно – точно умру. Жалею лишь о том, что ты застряла в моей голове в образе ребёнка. Отпечаталась маленькой девочкой, с которой я провёл своё детство. По крайней мере, мне бы хотелось в это верить. Мне двадцать один, значит, тебе должно быть семнадцать. Интересно, если ты реальный человек, то какой стала, чем занимаешься? Боже. Рассудок затуманен, есть лишь маниакальное желание – увидеть тебя, услышать. Чтобы не осталось сил анализировать весь это бред. И искать двери, выхода, которого не было никогда. - Есть сигареты? – подаю хриплый голос. Теряю контроль. Сорвусь. - Держи, - отдаёт всю пачку, зажигалку заботливо пихает в карман куртки. - Мамочка, - ворчу. Чёрт. А нужно сказать «спасибо». За всё. - Да иди нахер, а! - дурак, до сих пор бесишься, когда так тебя называю. – Я просто стараюсь, чтобы ты не сдох, - не прощается. Просто уходит, раздумывая над подарком для рыбки-клоуна Машки, что уже год обитает в его аквариуме. В сердце. Почему… Почему я делаю больно дорогим людям? Не хочу. «Помогать – удел сильных. Слабый в трудной ситуации просто сдастся, ненароком сделает больно». В кого я превратился? В тех ублюдков, что закидывали камнями Еву. Только на её месте сейчас другие люди. Мать и брат. Столько гадостей им наговорил тогда, когда уезжал. Мудак. Настоящий такой. Теперь ещё и Артём. Вообще мудак. В квадрате. В руках лишь пачка сигарет, сохранившая ускользающее вместе с сильным ветром тепло его пальцев. Щёлкает зажигалка. Привычный звук, который я слышал раза три на дню. Меж рук, прячущих отданную вещь от ветра, появляется слабое пламя. Зажглось. Спасительный запах, развеивающий твои очертания. Лёгкие отравлены никотином. Мне нравится это состояние: всё в тумане, нет ничего явного. Нет ничего правильного и не правильного. Ничего нет и быть не может в сизой пелене дыма, что срывается с губ. Устремляется к небу. Растворяется. Весь мир снова исчезает. Ева, я слышу твой шёпот около уха, как забрасываешь ручонки на шею. Падение в дурман. - Женя, - и тянешь так мило гласные. Действительно по-детски. – А покатай меня. - Прямо тут? – будучи маленьким мальчиком, прикидываю, а удобно ли это будет. - Ага, - знаешь, я не откажу. Забираешься ко мне на спину. - Так вот, что значит «сесть на шею», - и закрываешь глаза ручонками. Чувствую прикосновение девичьих пальцев к векам. Заставляешь улыбнуться. Такая забавная. Со своими мыслями, которые мне никогда не были понятны. - Даже сидя на моей шее, будешь под колпаком, - и делаю осторожные шажки. Не хватало, чтобы ты упала ещё. - Что это значит? – думаешь, раз я старше, то знаю больше. Но мне порой кажется, будто мы поменялись местами. - Я всегда буду присматривать за тобой, - и бегу, крепко обхватывая ноги. Тёплый ветер обдувал лицо маленькой счастливой девочки. Приятно щекотал кожу. И на лице мелькали солнечные блики, проступающие из-за крон деревьев. – И буду рядом, когда испугаешься темноты. Глоток. Выход из вечности. Курю. Сижу на скамейке один. И улыбаюсь как последний кретин. Это хорошее воспоминание. Такое тёплое. Чёрт. Как же хочется лето, но вот хрен. Сейчас середина марта. Нет тёплого ветра – есть холодный, что морозит тело нещадно. Нет солнечных бликов, приветливо выглядывающих из-за зелёных крон – есть тучи, затянувшие небо, оккупировавшие город своим нашествием. А на деревьях только проклёвываются почки. Зарождается новая жизнь. Чья-то умирает. Закон жизни. Ничего не поделать. Внутри нет эмоций. Пустота. Как бездна. Абсолют. Нет вообще ничего, кроме органов и пары литров крови. Мой аквариум зарос тиной. Сгнил. В нём нет обитателей. Стенки тесные. Это пространство мертво. А я – его дно. Доски на старенькой скамейке подпрыгивают вверх, когда рядом вальяжно усаживается девушка лет двадцати пяти. Машет передо мной руками, развеивая и без того нечёткий силуэт. Он исчезает дырами в девичьем теле. - Спасибо, Жень… - лишь роняет на прощанье, окончательно растворяясь в вечернем воздухе. - Милый, есть сигаретка? – тянет брюнетка, пристально смотря на меня своими глазами. Холодно-голубые. Как у Евы. Этот взгляд. Необычайно взрослый. Но у незнакомки он хитрый, не добрый, властный. - Мне не жалко, - подаю сигарету. Конечно, не жалко. Они ведь не мои. Так просто разбрасываюсь чужими вещами. Ничего не меняется. Достаю зажигалку. Снова появляется пламя. - Какой ты благородный, - усмехается. Ловлю эту ухмылку на губах, что накрашены ярко. Причёска под мальчика, необычные черты лица, шальной взгляд. Дерзкая. Андрогинная девушка. – Как зовут? - Женя, - зачем я вообще с ней говорю? – А тебя? - Ира, - обнимает за плечи. Тело пробивает дрожью. Смущенья нет. Ничего нет. Она не Ева. Нет. Совсем. Лишь взгляд похож. – Ну-у, раз ты такой благородный, сделаешь для меня кое-что ещё? – шепчет на ухо. И поглаживает шаловливыми пальчиками колено. Чёрт. Что она творит? Не успеваю отпихнуть девушку, как она хватает мои руки, поднимает со старой скамейки и победно ведёт за собой. – Пошли, - выбрасывает окурок в урну, а я свой просто роняю от негодования. Настырная. Холеричная. Меня совсем не привлекает такой тип. - Куда? – не сопротивляюсь. Нахожусь под властью дурмана. Голова будто ватная. - Увидишь, - многообещающе. Не понимаю, как поднимаюсь по лестнице. Как давят серые стены и душат невидимые барьеры баллончика совести, который, как мне казалось, был давно пуст. И понимаю, что она решила меня снять, только когда оказываюсь в квартире. На первом этаже. Дом неподалёку от одинокой лавочки, на которой осталась зажигалка, выпавшая из рук. Блять. Её ведь по любому сейчас заберут. Да уж. Думать о зажигалке в такой ситуации. - А ты такой милый, когда удивляешься, Женечка, - не зови меня так. Раздражает. Подходит ближе. Скидывает с себя куртку. Мужскую. Какой я тормоз. Понял, чего ты хочешь. Мне неважно твоё имя. Запах. Я не хочу запоминать твоё лицо. Хочешь переспать с первым встречным? Окей, шлюшка, попробуй. И она пробует. - Ты такой грустный и бледный, будто болен, - слышу её голос фальшиво-заботливый. Играешь. Выдыхаешь в потрескавшиеся губы. - А тебе нравятся больные и бледные? – я тоже хочу поиграть. Отступаю. Сейчас мы просто используем друг друга, и я уйду за зажигалкой, если её не забрали. Два циничных эгоиста решили взять своё. Впрочем, даже хорошо, что ты хочешь. На один раз. Без обязательств и по случаю. Меня всё устраивает. Ненавижу обязательства. Их я мог выполнять только перед одним человеком. - Мне нравятся девочки, - а пальчики пробираются под мою футболку. Облизываешь шею. Кончик языка проходится по коже, вызывая за собой волну мурашек. Шумный выдох. Это заводит. Играешь-играешь, как малый ребёнок. – Но сейчас всё равно, - щёлкает бляха ремня. – Ты ведь не против? - не спешит. Холодные пальцы всё так же блуждают по телу, медленно скользя вниз. Останавливаются. Всё. Делай что хочешь. Плевать. Скатился на случайный секс. Заебись. Касаешься моих губ пылко, заставляя ответить, прикусив губу. Кровь. Больно. Безумно. До помутнения рассудка. Чувствую себя «овощем». Доминируешь морально. А мне не нравится такой расклад. Любишь грубость? Хорошо, будет по-твоему. Заламываю худые запястья, вбивая девушку в стену. Сжимаю горло. Другой рукой. Пока не сильно. - А я думала, ты хороший мальчик, - облизываешь пересохшие губы. Смеёшься сипло. Ведьма андрогинная. - Ошиблась. Дерьмо случается, - физически сильнее я, морально ты. Давишь. Требуешь. Ладно, это ненадолго. Можно и потерпеть. Чувствую во рту чужой язык. Как шарик пирсинга касается нёба. Чёрт. Мозговыносящие ощущение. Стон. В самые губы. Сжимаю короткие чёрные волосы, пока с твоих губ не сорвётся полу-крик. Больно? Терпи. Тело не слушается. Весь мир сужается до точки. Единственной. Не хватает кислорода. Пальцы упираются в стену. Не падать. Глаза затягивает пелена. Девушка, что от такого к себе обращения закатывает глаза от удовольствия, растворяется. Я снова ничего не вижу. Почему так часто? Почему сейчас? Разум тонет в озере «Безумие». - Женя,- девочка берёт меня за руку. Вздрагиваю. И кожа покрывается мурашками. Сейчас лето. Это не от холода. - М? – смущаюсь. Краснею. А она замечает это, улыбается. Касается тёмных, вьющихся с самого детства волос. - Ты снова как помидорка, - и смеётся. Звонко. По-доброму. Этот смех не пустой. - Ага... Как помидорка… - бормочу что-то невнятное, что-то про красный, про маки. Всё, что приходит на ум. - А почему взрослые целуются? – и смотришь так пронзительно, без тени улыбки, что красовалась на губах меньше минуты назад. - Ммм… - боже, да откуда мне знать? Мне всего одиннадцать, я даже не знаю как это – целовать кого-то, а ты требуешь ответа! – Ну… - внутри паника. Что ответить? Что ответить?! Ещё и смотришь так строго. Чёрт. Краснею ещё больше. Нервно сглатываю. Мычу что-то похожее на корейские маты. - Взрослые целуются, чтобы показать, что они очень сильно любят друг друга, - произношу на одном дыхании. Да, Женя, ты великий мыслитель. - Любят? – задумываешься. – А я тебя люблю, братик Женя! – и радостно улыбаешься. Говоришь уверенно. - Но, Ева, это не совсем то. Мы друзья. Как брат и сестра, понимаешь? – отвечаю это, а хочу сказать что люблю. Больше всех. Неумело. Но искренне. До сих пор мучаюсь вопросом. А правильно ли я тебя понял тогда? И «маленький» Женя в моей голове орал благим матом на этого малолетнего идиота. Ну нахера я это сказал?! А в следующий момент я, вот тот самый маленький идиот, ору, как ненормальный, пятясь назад. - Но это всего лишь жучок, - о, плодовитые китайцы, ты ещё эту личинку и в руки взяла. - Ева. Убей его, - как-то по-идиотски улыбаюсь. Ненавижу жуков. Боюсь их больше, чем бабулю из последнего подъезда, что похожа на ведьму. - Но он же не страшный! – и бежишь вприпрыжку, чтобы показать личинку. - Ева! Ева! Нет, стой, фу, брось каку! – уже бегу со всех ног, словно великий атлет. За угол дома. - Это жучок, а не кака! – раздаётся детский голос сзади. Твою мать. Она догоняет. - Ева!!! – от крика разрываются лёгкие, разносясь именем по двору. Только не заставляй меня трогать эту мерзость. На мгновение перестаю дышать. - Что? – недоумевает андрогинная девушка, крепко сжимая моё лицо руками. Холодно. – Я Ира, а не Ева, - лишь смотрю на неё, так же как и она на меня – ошарашенно. Голова идёт кругом. Перед глазами всё плывёт и руки трясутся. Она – личинка. Мерзкая. Грязная. Та, которую я хотел бы убить. Глотка болит, будто орал во всю силу лёгких. Кажется, это было вслух. Громко. Эхом из пустого аквариума. - Мне нужно идти, - ничего не объясняю. Да и как это вообще объяснишь? Просто подбираю свою куртку с пола и выбегаю, да, фактически сбегаю от неё. И вниз. Прочь из дома. От личинки. - Грёбанный импотент, у тебя даже не встал! – с грохотом закрывается дверь. Ну уж прости, что обломал. Бывает. Пришлось некоторое время провести в подъезде. Волосы растрёпаны. На щеке царапина от этой личинки. Стало совсем плохо. Ничерта не вижу. Как-то пятнами. Бликами. Иногда такое бывает, после ведений. Но сейчас особенно сильно. И странно так. В голове фраза крутиться – к свету по ступеням поднимаясь. Улыбаюсь отчаянно. Какой же я мудак. Сбежал от неё, от такой возможности избежать обязательств. И всё почему? Потому что снова вспомнил маленькую девочку. Нет, я точно больной. Просто в детстве сильно ударился головой. Становится невероятно холодно. Тянет из под подъездной двери. Остаётся лишь выйти наружу, когда кровь перестаёт пульсировать в голове. На нос упала прохладная влага. Дождь. Сегодня как всегда идёт дождь. Крупными каплями остаётся на лице, попадает на свежую царапину. Щиплет. Больновато. А в голове звучит лишь противное «заслужил». И зажигалки, безответственно оставленной на старенькой скамейке с гниющими досками, нет. Забрали. Гады. Нужно найти ларёк. Или какой-нибудь магазин. Не важно. Моё спасенье – пламя от спичечного коробка. Свет. Так забавно – я утонул в чёрном озере почти с головой и всё ещё пытаюсь выплыть на свет. Но он не проступит через толщу воды. Уже нет. Остаётся вдохнуть побольше воздуха и просто плыть вверх. Нет сил. Нет желания. Судорогой от усталости сводит мышцы. - Нет, - произношу вслух устало, придя под вечер домой. Расправил руки. Шумный выдох. «А я буду жить в твоей голове. И любить тебя неоправданно, с привкусом сладкой горечи. Так отчаянно, как только могу. Вплоть до коррумпирования мозга». - И сердца, - шепчу одними губами. Ева. Может, это меня нет? А ты есть. И всегда будешь. Тогда, если я вымысел, можно, побуду твоим ведением? - Если не будешь бороться, с места не сдвинешься, - произношу смело. Впервые так уверенно. Хочу, чтобы тебя, как вирус, заразила моя решимость. – Нужно быть сильной. Иначе сильный просто сожрёт слабого, - и Ева немного потерянно смотрит на паука, который пожирает свою добычу, запутавшуюся в ниточках паутины. – Нужно бороться, - я улыбаюсь, протягивая ей руку. – Даже тогда, когда шансов практически нет. Если бы я только знал тогда, что следующий день изменит мою жизнь кардинально и бесповоротно. Навсегда.