Сосут с добром

Проснулся я от громкого «А!» которое кто-то шибко бессмертный гаркнул мне прямо на ухо. Лениво открываю глаза, вижу белоснежный потолок, к которому прилип использованный презерватив. Ну, это вам, для понятности, сказал, что это резинка. Я где-то с минуты две соображал, строя догадки о том, что это такое. Только потом вспомнил, что Мукуро актер погорелого театра, не может снять презерватив без широкого размаха, будто снимает шляпу перед дамой. Надо же сорвать его с себя, раскрутить над головой как пращу, и зашвырнуть, куда придется. Помнится, один раз предохранитель так же улетел к дали потолка, и прилип к нему. На следующее утро он благополучно свалился прямо на подзорную трубу Кусакабе, так некстати заглянувшего в нашу опочивальню. Резиновое изделие пролежало на волосах моего зама по крайней мере полдня, прежде чем он нащупал что-то лишнее в своей шевелюре. Мукуро остальные полдня пытался привести меня в чувство от моей истерики. Нет, блин, я и так еле терпел, чтобы не заржать при виде Тетсуи. Будет знать, как входить без стука туда, куда не приглашали. - А! – снова выдал мой сосед по футону. Я раздраженно пнул его куда-то в ноги и чуть отодвинулся, примерно вычислив, куда шлепнется гандон, когда ему надоест пребывать на штукатурке. Ночка удалась на славу. Я сорвал криками голос, чувствуется, что пару дней гарантированно буду еле шептать угрозы в адрес ненасытного актива, который снова будет нудеть на тему того, что хочет без резинки. А я, простите за каламбур, затрахался мыть задницу после того, как в нее накончают целое ведро. Ну… ну ладно. Не ведро. Ведерко. Из песочницы. Но все равно! Меня это жутко бесит! «Кёя, ты слышишь эти восхитительные звуки, как хлюпает смазка в твоей попке?» Слышу, блять, смазку в моей попке не слышит разве что только Савада, и то потому что в Италию умотал! - Хааа! – снова вскрикнул во сне Рокудо, дернувшись в постели. Вот неугомонный. Полночи сношал меня, как вздумается, а сейчас он смотрит сон с эротическим уклоном. Неодобрительно покосившись на итальянца, я, охая, встал с футона, и, шатаясь, побрел в ванную. Зеркало услужливо подсунуло мне помятую физиономию с извечными багровыми засосами на шее. Вандал. Разве можно так портить мою нежную кожу? Провел пальцами по следу от зубов на ключице, по синякам на бедрах, в виде следов от пальцев. Тут же и полукруглые ранки от ногтей иллюзиониста. Сволочь разноглазая. Сколько раз говорить, чтобы он ногти подстригал? Хорошенько смыв с себя последствия бурной ночи, я вернулся в спальню, чтобы одеться. Резиновое изделие телесного цвета лежало у футона, чуть выше изголовья. Рокудо спал, перебравшись на мою сторону. Я, осторожно ступая, подошел к комоду, открыл его, скривившись от ебучего, мерзкого скрипа. Выудив из его недр футболку с джинсами, я горестно вздохнул над останками домашней юкаты, валявшимися неподалеку. Ее вчера порвали прям на мне. Конечно, мы же не можем спокойно снять одежду, надо непременно Халка в ход пустить! Бережно взяв в руки ошметки темной ткани и подавив желание придушить долбоёба уцелевшим поясом, я покинул спальню. - Ох, Кёя, не надо! - Что не надо? – я приоткрыл дверь, снова заглядывая в спальню. Мукуро спал. Видимо, во сне бормочет. Я там делаю что-то, чего делать не следует. Надеюсь, я его жестоко насилую. Этот мудак ни разу не позволил мне сменить позицию. Максимум, чего я добился – чтобы мне делали минет. Рокудо заявил, что я - прирожденный уке, и что я даже и мечтать не могу о вторжении на территорию, по которой еще не ступала нога человека. Говнюк. Выбросив на кухне в мусорное ведро клочья юкаты, я оделся и приступил к готовке завтрака. Боже, на кого я стал похож. Восьмая жена султана, ответственная за готовку, ни дать, ни забрать. Совсем он охренел, этот итальянишка. То ущипнет, то шлепнет по заднице, то укусит, а иной раз и вовсе в стену вожмет и практически изнасилует. Потому что я ему вразумительного согласия никогда не даю. Достав из холодильника колбасу, я принялся остервенело нарезать ее на кругляши, представляя, как медленно и мучительно кастрирую засранца. Швырнув колбасу на шкворчащую сковороду, я разбил пару яиц и швырнул куриный продукт туда же, к кастрированной «Любительской». (автор вообще не ебет, как называется эта колбаса в Японии, так что, звиняйте). Дверь на кухню открылась, вошел Мукуро, неся в руке свое потомство. - А, один гандон другого несет? Если бы ты в это время еще с Каваллоне разговаривал по телефону, было бы целое трио, - шепотом просипетил я, помешивая Мукурий завтрак. Сам-то я салат буду, этого охламона надо непременно яичницей по утрам кормить, прям специальный, иллюзионистский рацион, ты посмотри. Хорошо хоть, обычные куриные ему годятся, так бы он вполне стребовать яйца, например, стимфалийских птиц*. Синеволосый фыркнул, выкинул резинку в мусорное ведро и подошел ко мне, пошленько улыбаясь: - Милый, я чуть не оглох ночью, у тебя горлышко как? Не болит? - Угу, десять раз не болит. Я думал, на мои крики половина Намимори сбежится. - На твои – не сбежится. Все будут злобно смеяться и приговаривать: «Так ему и надо. Нас камикоросил, теперь пусть его в задницу хорошенько откамикоросят!» Я раздраженно фыркаю, кидаю на стол деревянную подставку, не обращая внимания на ручонки Тумана, нагло лапающие меня куда дотянуться, и томно прошептал: - Уберите свои верхние конечности, сударь, пока я вас сам в задницу не откамикоросил. Рокудо засмеялся, сел на табурет, чинно сложил перед собой руки и принял вид послушного и прилежного ученика. Я шлепнул перед ним сковороду и принялся маниакально шинковать огурец, предаваясь мечтам о разноглазом евнухе. * * * В этом доме (хотя, с прибытием Мукуро, это уже не дом, а бедлам какой-то) есть одно единственное место, где я могу спокойно отдохнуть в одиночестве и поразмышлять. Правда, комнатенка небольшая, иногда она занята тем, кто может находиться в ней по полчаса. Что за ебнутый архитектор сделал санузел в единственном экземпляре, я не знаю, тот человек, который сконструировал мне базу, пропал без вести. Наверное, не мне одному он так напакостил с единственным в своем роде сортиром. Я уселся на унитаз и блаженно вздохнул. Тишина и покой. Хотя бы на 10 минут, но я смогу побыть совершенно один. Никто не бубнит на ухо, не лезет в задницу (тут идет обратный процесс), можно расслабиться и помедитировать. Из размышлений обо всем на свете меня вывели дерганье дверной ручки и стук. - Кёя? Ты там помер что ли? Выходи! Дожили. В моем собственном доме мне не дают посрать спокойно. - Отсовокупись, дай мне уединиться. - Но Кёя, мне тоже хочется! И что мне теперь, посреди процесса остановиться? Он издевается, что ли? - Я первый пришел. И вообще, уйди наконец, когда ты облегчаешься, я же не скребусь тебе в дверь и не стенаю о том, что усираюсь! За дверью засмеялись. Ну, я же говорил? Издевается, гнида! - Попка труженица у нас. Попка работница. Попка хочет какать. Я уткнулся лбом в ладонь и беззвучно затрясся со смеху. Вот ведь сказочный долбоеб, из всего, что хочешь комедию устроит! - И снесла, Курочка Ряба, яичко, да не простое, а золотое! – на полном серьёзе продекламировал парень в замочную скважину. Ну, вот что за человек, а? - Рокудо, уйди, мать твою! Я, как приличный джентльмен, стесняюсь срать при посторонних! - О, смотрите, какие мы стеснительные! Давай уже, сри быстрее, а то я начну помечать территорию, чтобы никакие Тунцы к нам не заплывали. - Рокудо, если ты сейчас же не уйдешь, вот я тебе клянусь водами Стикса, прибью чем-нибудь! Итальянец смеется, а я горестно вздыхаю. Последний уединенный оплот потерян. *Стимфалийские птицы - пичужки из древнегреческого мифа, были оснащены перышками из меди. При взмахе крыльев эти перья падали на землю словно стрелы, вонзаясь куда придется.