Солона. Каллен. Библиотека.

У Эвелины была совершенно очаровательная привычка от волнения заправлять за чуть торчащее ухо прядь волос. Эвелина в целом была очаровательна, и оценка эта была объективна и беспристрастна настолько, насколько вообще мог оставаться объективным и беспристрастным мужчина, когда девушка ему так улыбается. Казалось, за прошедший час, она хотела узнать обо всём, что так или иначе касалось Каллена. Он всё ещё местами запинался, взгляд отводил в сторону, но не часто, немного совсем, буквально в отдельные моменты, когда вдруг разговор касался неприятной темы. Хотя в целом любой разговор о его прошлом состоял исключительно из таковых. То, что Каллен был храмовником большую часть своей жизни и не так уж давно, её не смутило, и это было даже удивительно, учитывая последние события: маг, который не имеет ничего против храмовника. Напротив, Вестница зацепилась за общие темы, иногда также неловко запинаясь и отводя взгляд, чуть реже - покрываясь некрасивыми пятнами по щекам, но Каллен списывал это на крепчавший к вечеру мороз. Эвелина рассказывала о своих Истязаниях, о том, что Первая Чародейка была её наставницей и почти что заменяла родителя, что Круг был её домом, и она очень надеялась обрести его вновь. Первую иголку восхищения Каллен почувствовал тогда, когда после череды воспоминаний Эвелина донельзя будничным тоном заметила, что не жалеет о произошедшем: о том, что это случилось именно с ней, с ними, именно сейчас, потому что кто, если не они, потому что мир нужно спасать, и если уж выпали на карте судьбы такие кости, то игру продолжать надо с ещё большим достоинством и азартом, чем раньше. Вторая иголка кольнула сердце тогда, когда Вестница вдруг начала говорить об Инквизиции настолько горячо и страстно, будто бы роль посланницы Андрасте её совсем не утруждала, а забота об организации, которая внезапно рухнула из Бреши, стала любимым хобби, медленно перетекающим в смысл жизни. День за днём, с каждым новым разговором и действием, восхищение копилось даже не иголками, а каплями в чаше, грозясь вот-вот перелиться за край, а это непременно значило бы то, что оценка Каллена перестала бы быть объективной и беспристрастной. Ровно как и он сам. С восхищением более густыми каплями со временем добавилось уважение, а потом примешались отчего-то ярко-сладкие капли искренней симпатии. Он готов был поспорить сам с собой, что стал запинаться чуть чаще, а она постоянно то и дело поправляла при нём волосы, к привычке убирать их в сторону добавив ещё и кокетливое накручивание пряди на палец, даже если тот был покрыт грубой тканью перчатки. Их беседы продолжались всё дольше, когда-то скованные, когда-то свободные и открытые, и это было своеобразной отдушиной, словно резким глотком ледяного воздуха, от которого жгло лёгкие, но мгновенно прояснялся разум. Каллен всё чаще ловил себя на мысли, что и он сам не жалеет, что это случилось именно с ней, с ними, потому что на месте Эвелины мог быть кто угодно, с куда более скудной душой и личными качествами, а может и вовсе тот, кто не захотел бы помогать Церкви и Инквизиции, предпочитая самолично отрубить руку с меткой. Вестница явно искала его компании, а он был вовсе не против этого, даже совсем наоборот, если бы не одно "но", маячащее у него в голове ещё только с новости о том, что их пленница - маг Круга. "Но", засевшее настолько глубоко, что его вряд ли можно было искоренить. Он никак не мог перестать сравнивать её с Солоной.