Солона. Каллен. Библиотека.

Какой-то частью сознания - самой крошечной, настолько, что она могла позволить себе не участвовать в общем вихре мыслей - Каллен подбирал слово, подходящее собственному состоянию. С этим было бы проще работать, с этим было бы проще что-то сделать и выбрать наиболее достойную реакцию. Он остановился на смятении. Именно. Смятение - самое подходящее слово, правда, оно тут же сменилось целой цепочкой других: волнение, радость, страх, робость, раздражение, многие, многие другие слова; и после того, как они прошли друг за другом в прямом и обратном порядке, они смешались, снова превращаясь в смятение. Кажется, в комнате все его испытывали, разве что отклик был различным. Лекарь отозвался первым, побормотав себе под нос "так" и отойдя к занятой кровати, закрывая Каллену обзор. Он уже дёрнулся в сторону, чтобы исправить это и снова поймать чужой взгляд, убедиться, что ему не померещилось, но потом отозвалась Лелиана, шагнув вперёд, кажется, впервые позволяя себе с Калленом тактильный контакт. Руку на своём запястье он почувствовал только тогда, когда она потянула его к двери, разворачивая от комнаты на выход. Каллен отозвался в тот момент, когда в лицо врезался холодный воздух, обозначавший, что они вышли наружу. Разговор начался так же внезапно, как ветер коснулся кожи: резко и сплошным потоком, не давая друг другу времени на размышления. Они спорили. К веренице подобранных слов присоединились тёмные отголоски, граничащие со злостью, и Каллен так и не понял, злится он из-за собственного неведения или из-за того, что Солона лежит сейчас в постели явно не совсем здоровая. Может быть из-за того, что Солона лежит сейчас в постели всего в нескольких шагах от него, а он стоит тут, а не рядом. Эти три причины тянули каждая на себя, заставляя Каллена перескакивать с темы на тему и бросать взгляды куда-то в стену, за которой скрывалась занятая сейчас комната. Когда потянула первая причина, он выяснил, что Эвелина хотела ему сообщить, но Лелиана настояла на тайне, которую в итоге делили лишь несколько человек во всем Скайхолде. Когда потянула вторая, Каллен сжал кулаки, слушая о том, что те недели, пока запутавшиеся Серые Стражи искали Логейна в Крествуде, Солона провела в темнице Адаманта. Смятение снова задело Лелиану, и это было видно, потому как она свела брови к переносице, недовольная тем, что её старая подруга вообще вмешалась во всё это. У Каллена дёрнулся уголок губ, как только он поймал себя на том, что это было вполне в духе Амелл. Он знал её и за её же судьбой следил достаточно, чтобы понять, что не вмешиваться - задача для Солоны непосильная. Хотя бы тогда, когда дело так или иначе затрагивает сферу её интересов. Тайный канцлер заминки Каллена будто бы не заметила, продолжая разговор. Она что-то сказала, и бывший храмовник уже спустя секунду не смог бы вспомнить, что именно, но это послужило спусковым крючком, и оба снова увлеклись разговором настолько, что предпочли не заметить, как лекарь вышел из комнаты и совсем ненадолго придержал за собой дверь. Но и этого оказалось достаточно. Голос Солоны, слабый и тихий, одним словом ощутимо лёг на спину куда-то между лопаток, чтобы потом прожечь дыру в доспехах и плоти, добраться до сердца. Пререкания и переговоры с Лелианой тут же остановились как по щелчку, став неважными и пустыми. Само время замерло, и Каллен готов был поклясться: даже ветер стих, лишь бы он услышал болезненный, но впервые за эти годы живой, а не из памяти, её голос. Он прекрасно помнил, как дышать, но попросту забыл об этой нужде, застыв изваянием, не позволяя даже мысли нарушить этот момент. Она позвала его по имени. Лелиана тоже умолкла, как-то неопределённо махнув рукой, и Каллену удалось расценить этот жест верно: он сменил на пороге знахаря, зашёл внутрь, закрыл за собой дверь. Перекрыл лунный свет с прохода. Остальной мир тут же остался позади, и более - его попросту не стало. В один миг всё обрушилось пустотой и теменью: годы жизни, Киркволл, Скайхолд, Инквизиция, даже сама Инквизитор; будто бы всё это просто отсекли одним ударом меча, оставив только маленькую гостевую комнату, духоту, наполненную запахами трав, треск огоньков свечей и мягкие жёлтые облака света вокруг. Оставив только его самого - мужчину без титулов и обязанностей, без прошлого и будущего. Оставив только женщину, по которой он безумно скучал. Солона смотрела на него, умолкнув. Он не мог понять, что именно отражается в её глазах, и даже боялся, что там может найтись место презрению. Ведь в последний раз, когда она произносила его имя - Создатель, как давно это было - он упрекал её в мягкотелости, за собственным гневом и страхом даже толком не разбирая её речей. Правда, какой-то отголосок в сознании, что-то вроде надежды, шепнул, что до этого она произносила его имя ласковее, теплее, ближе. Но Каллен тут же себя упрекнул: его поступков никто не отменял, и былые отношения никак не поменяют той ноты, на которой они расстались. Пространство между ними отяжелело. Каллен почувствовал, как тишина затягивается, становится липкой и неуютной, а зрительный контакт вот-вот распадётся, но прежде чем он успел отреагировать на это и, может быть, трусливо уйти, Солона снова позвала его, пересилив себя первой. И шевельнула пальцами. Каллен снова сорвался, осмелев в одно мгновение, но контролируя себя, подойдя медленно, размеренно, каждым шагом разгоняя напряжение между ними. А потом он и вовсе сел на самый край кровати, не позволяя себе касания, но вместе с этим начав жадно, нескрываемо жадно исследовать лицо лежавшей женщины. Он не позволил себе думать, что Солона занимается тем же самым, однако взгляд её держался уже на нём самом, и некоторое время они провели в куда более приятной тишине. Солона повзрослела. Годы просто не могли пройти бесследно, однако это почти ничего не изменило. Они не видели друг друга столько времени, что начали забывать детали, которые раньше воспроизводились в памяти по одному лишь зову. И потому на место стёртого и забытого легло новое, оставив целую картину нетронутой, лишь добавив в уголках немного другие краски. Яркое солнечное пятно - морщинки в уголках глаз у Солоны от того, что она часто щурилась или улыбалась. Грязное чёрно-красное - его шрам на верхней губе. Разводы кистью на холсте образа то были резкими, перекрывая потрескавшиеся места, то мягкими, продолжая и дополняя уже написанное. Они смотрели друг на друг до тех пор, пока Солона вдруг не моргнула, вздохнула хрипло и не прервала его мысли: - Я только сейчас подумала о том, - он вникал в слова только наполовину, другую часть отдавая на то, чтобы запомнить её новый голос, - что ты в каждую нашу встречу оказываешься в форме. Каллен ожидал многого, но явно не этого. Правда облегчение всё же испытал, чувствуя, как страх остаться непрощенным медленно уходит, тает, как туман. Это позвонило немного отпустить ситуацию, начать вести себя не так скованно, будто бы ожидая всё время подвоха. - Тебе это мешает? - Очень, - размеренно произнесла Амелл, опуская взгляд куда-то вниз, и проследив за ним, Каллен понял, что смотрит она на его руку, лежавшую рядом с её. - Они всегда закрыты в перчатки. Прежде чем Каллен успел подумать о том, что вполне можно продолжить этот лёгкий разговор, рот у него открылся сам по себе, и оттуда посыпались неумелые и ломкие извинения. Солона удивилась, но дала ему высказаться, и казалось, это было больше нужно ему, а не ей. Он прервался так же резко, как начал, стоило поймать лёгкую улыбку. - Это было так давно. - Это важно, - возразил он, чувствуя за собой уверенность в правоте, - я был не прав. - Ты был истерзан. Я всё... помню. Не столько твои слова, сколько, - ей пришлось прерваться и перевести дыхание, - тебя самого. Не думаю, что тебя можно винить. - А зря. Я не хочу себя оправдывать, Солона, - он лишь на мгновение удивился, как легко её имя соскочило с губ, - просто хочу, чтобы ты не держала на меня зла. - Разве я на это способна, Каллен? Она снова одним голосом коснулась его сердца, и мужчина почувствовал острую нужду сделать касание осязаемым, даже если это снова отдалит их друг от друга. Он вспомнил самое начало разговора и потянулся к нарукавнику, отдавая этому действу всё своё внимание, а на деле не осмеливаясь узнать реакции Солоны раньше времени, опасаясь, что там может быть отказ, и тогда он не посмеет сделать задуманного. Поэтому узлы были ослаблены, а перчатка снята, и всё это чёткими движениями, в полной сосредоточенности. Он не давал себе промедления, почти сразу же коснулся своей рукой чужой ладони. Солона повернула голову в подушку, не отворачиваясь, но от усталости, прикрывая немного глаза. Он бы расценил это неправильно, наверняка неправильно, если бы вдруг не почувствовал, как смыкаются её пальцы на его руке. Она уснула, а Каллен держал её до тех пор, пока его не позвали снаружи.