Предпочтения

И после этого понеслось… Каждый день теперь не обходился без непременных выступлений этого травоядного – опоздания, лучшие в параллели оценки, громкие крики в коридорах – господи, от этого звенящего голоса может лопнуть даже ангельское терпение! – и курение. Чёртовы любимые Мальборо в длинных пальцах. Которые я ломал ему уже раза два. И что самое досадное, сколько я ни пояснял ему школьные правила, на его лицо всегда возвращалась улыбка. Широченная слабоумная улыбка, особенно когда он находился возле ничтожества номер один – Савады – и ничтожества номер три – Такеши. Пожалуй, надо выбить ему зубы и отбить почки, тогда его будет не слышно хоть какое-то время. ...Чёрт возьми, лучше я сломаю ему позвоночник, чтобы больше не видеть эту худую фигуру, которую так и хочется потрогать. Однажды после школы моя машина запаздывала, и я ждал её на школьном крыльце. Терпеть не могу дождь. Колючие струи превратили земляные дорожки в месиво, и нагнали холод, так что пришлось надеть пиджак. Уже стемнело, и сырость пробиралась под одежду. Сегодня дома меня ещё ждёт процедура поиска нового водителя. Я достал из пачки сигарету и щёлкнул колёсиком зажигалки. Терпеть не могу курить сам, но голодный промозглый вечер изрядно раздражал, и заняться было нечем. Тихая опустевшая школа была окутана вечерними сумерками, и я лично проверил, что там всё в порядке. И вдруг тишину разрезали хохот и крики. Я поморщился – это было слишком громко. Какого дьявола? Все давно должны были разойтись по домам. Мимо меня пулей пролетел Цуна, проорав на ходу: — До завтра, Хибари-сан! Мы уже уходим! Ничтожество с проблесками сообразительности: будь он чуть медленнее, и мне было бы не лень достать тонфу. — Цуна, я всё равно догоню! – следом пролетел хохочущий Такеши. Несколько гигантских прыжков – и перед калиткой он обогнал главное травоядное, после чего они наконец-то скрылись в дождливых улицах. Ослиный оптимизм некоторых порой просто изумляет. — Какого дьявола?! – на крыльцо выбежал запыхавшийся итальяшка. Тяжело дыша, он оглядел пустой двор и бессильно врезал кулаком в стену: — Бейсбольный идиот, я тебе ещё спущу шкуру! Унылый дождливый вечер стал ещё более унылым. Даже в конце дня ни минуты покоя. Тем временем «ничтожество номер два» достало откуда-то измятую потрёпанную сигаретную пачку и закурило. Кажется, он совсем меня не видит. Невысокая худая фигура стояла, ссутулившись и привалившись к камненной стене. Светлые волосы растрепались и скрыли лицо. Струя дыма рваными выдохами уходила вниз, к земле. — Сделай милость, исчезни. От моих слов он отшатнулся с диким лицом: — Какого чёрта, чё за фигня?! А, это ты, мусор… Если бы он был совсем бесцветным – пресным, слабым, невнятным – то я давно добавил бы его худые ноги в свою коллекцию. Но меня раздражала до зубной боли эта крикливость, суета и бестолковость. От огородного пугала и то больше толку, чем от этого ничтожества. — …катишься домой – и катись. Ничего школе не сделается, — до меня дошёл конец его речи. — Ничтожество будет учить меня, что делать? – я усмехнулся, глядя на яростно изогнутые брови. — Дисциплинарный придурок. Он меня совсем не боится. Камикадзе. Тонфа скользнула вниз, в ладонь, и одним шагом я оказался возле него, замахиваясь оружием. На меня близко глянули прозрачные зелёные глаза, так и демонстрирующие дерзкий вызов, и моя поднятая рука замерла где-то там, сзади. Я поцеловал его. — Чт-т-д-лаешь?!? – невнятно проорал итальянец, выгибая шею, чтобы отодвинуться. — Не шевелись, а то забью до смерти. Должно же это травоядное наконец принести хоть какую-то пользу. Убрав тонфу, я скользнул пальцами в его волосы, зарываясь как можно глубже. Табачный запах был везде – в прядях, в дыхании, на губах. — Идиот! В ответ я лишь силой притянул его к себе. Его сухие обкусанные губы упорно зажимались. Но я скользнул рукой под его мастерку, потом нащупал край майки над железными вставками ремня — и холодные пальцы обожгли горячую поясницу. Хаято возмущённо охнул, и я тут же проник языком ему в рот. Впиваясь, завоёвывая, и тут же грубо втягивая и отнимая чужое спутанное дыхание. Пальцы уже обеих рук скользили под его одеждой, ощупывая твёрдый напрягшийся живот, цепочку позвонков, рёбра. До чего он узкий, кажется, что его можно обхватить двумя ладонями. …Когда кислорода перестало хватать, я раздражённо укусил нижнюю губу итальянца и резко отстранился, шагом вырвавшись из его бессознательных объятий. Хаято имел вид воздушного шарика, из которого выпустили воздух. Собрав волю в кулак, я холодно процедил: — Свободен. Дома ужин остывает. — Ка-какого чёрта?! – пытаясь отдышаться, он опёрся кулаком о стену. Концом тонфы я милостиво указал ему направление выхода. Рыкнув, тот ответил: — Хорошо же! Потом подскочил ко мне, замер, коснулся злым дыханием скулы и вышел под дождь, буркнув: — Лечи уже шрамы от динамита. Моя рука невольно взлетела к щеке, ощупывая широкую царапину. — Ты себе льстишь, ничтожество. Себе и своему дешёвому динамиту. Стоя посреди двора, он обернулся. Нахмурил брови, окидывая меня задумчивым взглядом. Что за отвратительная дрожь? У меня дрожат руки? Подушечки пальцев пульсируют, всё ещё ощущая под собой хрупкие рёбра. Сердце бьётся слишком быстро, и вообще, в ночном, залитом дождём дворе совсем нет воздуха! Мне нужна эта худая фигура! Этот табачный запах. Эти тёплые рваные пряди. Даже эти кольца на пальцах – чёрт с ним, с пафосом. Времени было слишком мало, чтобы толком ощутить вкус. Но я и это неугомонное ничтожество?!.. К чёрту. Он подходит обратно к крыльцу слишком близко, и я уже не помню, кто первый набрасывается сверху. Слава Деве Марии, что не помню…

***

— Боже мой!.. Что это? Что происходит? Кто это там с Хибари?! – воздух в фойе гудит от взволнованных приглушённых голосов. Каждый говорит почти шёпотом, но в целом помещение содрогается от жужжащего гула. — Гокудера?! Хибари неторопливо идёт по коридору, держа под мышкой в широком объятии растрёпанного Хаято. — Гокудера-кун, что…?! – шокированный Цуна подбегает к парочке. — Исчезни, травоядное, — лениво говорит Хибари и тянется поцеловать итальянца. — Джудайме, я буду чуть позже!.. — Ты не будешь позже, мой дорогой, ты же не разорвёшься. — У него глаза так и посылают сердечки! – восхищённо говорит Киоко-тян, глядя вслед царственной фигуре. — Мамочки… — Цуна сползает по стенке на пол, глядя, как Гокудера оставляет засосы на шее Хибари…