Не моя судьба

Нуки — Научи Они просыпаются в сумерках. Они просыпаются оттого, что Феликс открывает дверь камеры. Гамен понятливо отворачивается, пока Питер с Киллианом одеваются и стараются придать себе более-менее нормальный вид. Феликс подает кроссовки и толстовку Пэну, за что получает благодарный взгляд. Когда они выходят из больницы: Феликс, за ним Пэн с Джонсом, солнце окончательно скрывается за горизонтом. По залитому праздничными огнями городу идут трое. Несмелая улыбка Питера, Киллиан, сжимающий его ладонь, Феликс, смотрящий вокруг ясным взглядом. Сегодня Сторибрук празднует освобождение от Зелены. Сегодня сказочные герои пьют и танцуют, пусть и причин для торжества немного. Лишь несколько часов продлится хмельное веселье, прежде, чем настанет новый день. Питер кутается в толстовку, оглядываясь вокруг. Теплый свет, исходящий от фонарей, заливает асфальт оранжевым, и трое останавливаются в одном из таких пятен. Феликс пинает опавшие листья, не решаясь поднять взгляд. Стыдясь своей истерики. — Они празднуют, — тихо говорит пират. — Сто пушек мне в глотку. Они… празднуют. — Удивительно, да? Людская природа. То, что они могут веселиться после всего случившегося. Пэн поднимает голову, смотрит в небо. В чернильную, ласковую темноту, подсвеченную звездами. Феликс вдруг останавливается, шалыми глазами смотря на асфальт под ногами Короля. — Gosh! Пэн медленно опускает голову и видит тень, идущую от его ступней — неясное, темное пятно, расползшееся по асфальту. — Тень. То есть… не Тень, а тень, — бормочет Киллиан непослушными губами. — Это… это значит, что? У подростка подгибаются колени и он оседает на землю. Смотрит на пирата, как щенок в приюте для домашних животных — с искренней, робкой надеждой. — Да, Король. Да. Оно мертво и не вернется. Феликс подходит ближе, делает пару шагов на негнущихся ногах. Он весь деревенеет. Повторяет дребезжащим голосом: — Король. Оно ушло. Питер коротко, дико хохочет, затем прижимает ладони ко рту, испугавшись своего голоса. *** — Я согласен, — вдруг говорит Питер, вызывая у Джонса удивленный взгляд. Они сидят на корме пиратского корабля, окутанные туманной, дождливой осенью. Жемчужно-серое небо, не пропускающее ни лучика солнца, отчего-то дарует парню хрустящую, ломкую чистоту. Ясность мыслей. — Я согласен принимать помощь, — выпускает из легких сигаретный дым. Стряхивает пепел за борт. - Она, вроде как, мне нужна. Ты ведь научишь меня? — Научу. Научу всему, что захочешь. Чему угодно, обещаю, клянусь Веселым Роджером, — хрипло, торопливо, стараясь вместить в слова всю любовь на этом свете, говорит Киллиан. — Научу пользоваться компьютером, включать микроволновку, ходить по морю, всему, что захочешь, Питер, обещаю. — Ты… главное, научи меня дышать. И смотрит серьезно. Джонс задыхается от прилива острой, болезненной нежности в солнечном сплетении. Он не видит, чувствует, как стальной узел — единственное, что помогало Гаврошу не утонуть в зыбкой, фальшивой жизни, потихоньку распутывается. Пират поднимает руку, гладит его по щеке. — Я не буду тебя больше пугать. Ты только… — Питер утыкается лбом ему в плечо. — Ты только держи меня, ладно? Поднимает голову, смотрит в глаза пирата. Близко-близко, чуть ли не сталкиваясь носами. — Мне очень страшно. Они еще долго сидят там, в осенней тишине, не зная, что делать со своими чувствами. Боясь, что стоит им пошевелиться, счастье рассыпется, растворится в воздухе, как мираж. Когда наступает ночь, они спускаются вниз, в капитанскую каюту. Лежат на кровати, нежась в объятиях друг друга. Потом Питер садится, обнимает подушку и вновь смотрит на Джонса слишком серьезным взглядом. Пэн говорит, повторяясь и сбиваясь, о том, как ему было страшно, больно и одиноко всю его вечную-увечную жизнь. Рассказывает всю правду о Мэри. Спрашивает не меньше сотни раз, готов ли Киллиан мириться с тем, что Питеру будет очень больно и трудно учиться доверять и верить. Рассказывает, за что ему платили, за что платил он, и как больно было умирать. В эту ночь Киллиан ему присягает. Клянется второй рукой, кораблем и душой в преданности Королю без царства, падшему ангелу, продавшему свою тень. Обещает ребенку, умиравшему десятки раз, что сделает ради него что угодно.