Не моя судьба

Megaherz — Augenblick (вот это — точно песня о Гавроше. Просто прочтите перевод и поймете) Феликс, сидящий на полу за дверью, зеркалит позу своего бога, запертого в камере. Джонс сидит на жесткой койке, начищая свой крюк тряпицей. Он старается не обращать внимания на Питера, сидящего на полу, завернувшегося в одеяло. Такого испуганного. Такого живого. Когда Феликс заговаривает, ломая тишину, погружающую их в дремотное, вязкое состояние, двое в камере вздрагивают. — Пэн. У него хриплый голос, словно он долго-долго орал ругательства на французском, забредя далеко в лес, проклиная этот чертов мир, который не может даровать им хоть капельку счастья. — Питер. Феликс пахнет землей и жухлыми листьями. На спину налип мелкий мусор, но он не обращает на это никакого внимания. Он трет щеку ладонью, размазывая грязь. — Пожалуйста. Пожалуйста. И он плачет. Со всхлипами, подвывая, давясь слезами. Умирая от ужаса. — Не умирай. Пожалуйста. Он раскачивается из стороны в сторону, прикусив рукав толстовки. — Ты не можешь, — между вдохами выдавливает мальчик. — Не можешь. Питер молчит. Киллиан бросает на него короткий, бритвенно-острый взгляд. Видит идеально прямую спину. Белую шею. Гримасу боли. Слезы, текущие по щекам. — Пожалуйста. — Черт тебя дери, Пэн, — еле слышно шепчет пират. Он дрожит. Не от холода. Он сам не знает, почему его физически корежит от заходящегося в истерике мальчишки за дверью. Наверное, Киллиан сам не осознает, насколько сильно его изменил этот мальчишка с дымными глазами. Вся эта любовь, которой не место в душе прожженного пирата, которому море по колено. Всё это — жалость, доброта, сопереживание. — Ты прав, Феликс. От долгого молчания голос Гавроша скрипит, как несмазанное колесо. — Я не могу умереть. Не имею права. Парень зажмуривает глаза до боли, до красных кругов под веками. Всё это слишком по настоящему. Каждый вдох, каждый взгляд, направленный на него. Всё это слишком для мальчика, который давным-давно разучился верить в хэппи энды. — Не плачь, сирота. Я отведу тебя в место, где нет боли. Феликс улыбается сквозь слезы. Когда-то, больше века назад, именно этой фразой его поприветствовал вечный подросток. — Обещаю, что не буду умирать, — смотря в глаза Киллиана, говорит Питер. — Обещаю. — Точно? — Точно. Феликс не замечает того, что лампы мигают пару раз. Во всей больнице с электричеством какая-то беда. Свет то выключается, то, ни с того, ни с сего, лампы начинают гореть ярче, чем когда-либо. Мальчику все равно. Пусть хоть небо падает на землю. Они еще долго сидят так, спина к спине, разделенные железной дверью, разговаривают на французском о сотнях пройденных дорог и увиденных лиц. О любви о прощении. О мертвых и живых. Потом гамен замолкает. Видимо, в камере решают, что он ушел, потому что Феликс слышит влажные поцелуи. Если закрыть глаза, можно представить, как Джонс наклоняется над Питером, поднимает его подбородок и целует в губы. Нежно, трепетно, как что-то хрупкое. С закрытыми глазами Феликс видит, как Питер ложится на спину, на одеяло, как Киллиан нависает над ним, как он раздвигает коленом его бедра. Феликс встает, опираясь на дверь и идет прочь из подвала. Он проходит мимо пустого стола — пародии на приемную, за которой обычно сидит Роуз, медсестра со взглядом убийцы. И окунается в тишину. И видит Эмму, из ладоней которой струится свет. И видит Тень, то, как ее закалывает кинжалом Румпельштильцхен. И падает на колени. Впервые за долгое время он чувствует себя свободным.