Last days

Сидя у балконного порога и опираясь спиной на открытую дверь, крепче кутаюсь в кофту Кобейна и перекладываю трубку к другому уху. Голос музыканта больше походит на сдавленный рык. Я силюсь воззвать к снижению градуса обреченности и депрессивности суждений, но он отказывается ко мне прислушиваться, разбивая попытки успокоить и переубедить своими аргументами. - С чего ты взяла, что без меня обойдутся? Это не так. Кортни? Она выпотрошит последние нервы и деньги и уйдет. Крист и Дэйв? Они меня даже не искали. А еще они и сами лабают неплохую музыку, и рано или поздно вырулят. - Но еще утром ты считал иначе, - напоминаю Курту. Еще утром он говорил, что не может оставить группу. Что с ним стряслось за день? - Фрэнсис? - продолжает Кобейн, будто не слыша. - Да, она единственная, кто меня по-настоящему держит и кто во мне нуждается, но я ее только испорчу. Без меня Бин дадут гораздо больше, чем когда-либо смогу дать я. Еще и Кортни будто настраивает ее против меня... А больше никого нет. У всех свои проблемы, зачем им еще и я? Вот и выходит, что я нахер никому не нужен. - Этого, наверное, мало, но ты нужен мне. - Нет, Эб. Тебе нужен не я. Тебе нужен хороший достойный человек рядом, что согреет и укрепит веру в себя. Но не такой засранец, как Курт Кобейн. Мне хочется кинуться горячо переубеждать, но нужных слов я не могу найти. Возможно, от того, что в каком-то дальнем углу сознания проскальзывает осознание, что он отчасти прав. Но как же так... Я теряюсь и отвечаю молчанием, и в глазах от подступившей влаги начинает плыть. - Ты устанешь от меня так же, как и все. Те, кто меня знал, рано или поздно уходят. Те, кто намеревался быть рядом, те, кто клялся в любви и дружбе - где они сейчас? Они просто ушли, все эти гребаные люди. А теперь я еще и в опасности. И ты в опасности! - Давай не будем хотя бы меня сюда приплетать, - я все еще стараюсь выжимать из себя спокойствие, хотя внутри от его слов поднимается волна тревоги. Закрыв лицо ладонью, тяжело выдыхаю. - Не доверяй людям! Им нельзя верить! Никогда! Никому! - кричит он в истерике. - Господи, Курт, остановись. Успокойся, я прошу тебя, - тоже срываюсь на повышенный тон, уже чуть не плача. На том конце телефонного провода повисает полное молчание. Мне мерещится, что связь прервалась, и я рефлекторно поправляю натянутый, как струна, телефонный кабель, который протянула к балкону. Мой взгляд привлекают метаморфозы света на горизонте, и я поворачиваю голову вбок, к небу. Закатное солнце, что еще десять минут назад висело багровым пятном в загазованном пространстве меж черных туч и тонкой полосой сизых облаков у горизонта, скрылось за ней. Верхние края полосы озарились кроваво-рыжим светом. - Посмотри, какой закат, - говорю в трубку, пытаясь переключить его внимание. - Вижу, - отзывается Кобейн, - апокалиптично как-то. Мне этот розовый свет все комнаты залил. И на весь огромный дом только он и я. На миг мне даже кажется, что его слова отдаются эхом в гулкой пустоте. - Черт, единственное, чего я сейчас, может, и хотел бы, - вдруг выдает Кобейн, - это уехать далеко-далеко, захватив с собой Фрэн и тебя. Но это невозможно. Я зажмуриваюсь, стараясь не придавать особого значения этим словам. Просто потому, что боюсь ощутить взаимность и попасться на этот крючок в совсем не подходящее время. Боюсь распалиться еще больше. Дабы увести разговор с щекотливой темы, спрашиваю, где сейчас Фрэнсис. - Кортни забрала ее в Лос-Анджелес. У нее там якобы дела, но мне кажется, что она просто хочет скрыть причастность к происходящему в доме дерьму. - А что происходит? - Я не хочу об этом говорить, прости. - Ты мне не доверяешь? - Доверяю. На самом деле, я правда не могу рассказать тебе все. Все, что в последние дни творится вокруг и внутри моей головы. Тебя это только напугает. - Зря ты так. - Нет, поверь, - он щелкает зажигалкой и делает судорожный вдох, а затем нервно выдыхает дым. Мне кажется это странным и нелогичным. Почти сутки растекаться мыслью по древу, рассказывая до мелочей автобиографию, а какие-то текущие и, вероятно, крайне значимые моменты - просто опускать и скрывать. Хотя, может быть, вживую он бы рассказал. - Мы с тобой встретимся? - Мне нужно сходить в пару мест по делам. Но можно попробовать шестого числа, в четверг днем. Если хочешь, я могу заехать за тобой, и куда-нибудь проедемся. - Я только за. А если вдруг ты не сможешь, то предупредишь? - Я позвоню тебе завтра вечером, тогда уже железно договоримся. - Точно? Обещаешь? - в ответ музыкант угукает. - Слушай, тут Кали на территорию заезжает. Я не хотел бы с ним пересечься, поэтому пойду в оранжерею. Заодно ширнусь еще, а то нервы ни к черту. Кортни оставила там целый пакет героина.. хотя на вид дерьмо полное, конечно. - Будь аккуратен. Знай, что я тебя.. - закусываю кожу на большом пальце, - ты мне очень нужен. Ты по сути единственный человек, на кого мне не все равно, и с кем я действительно желаю общаться. - Правда? - тихо вопрошает Кобейн спустя долгую паузу. - Правда. Он снова затягивается и протяжно выдыхает никотин. На самом деле, как это ни прискорбно, у меня гораздо больше поводов относиться с недоверием, чем у него. Благодаря тяготению, я могла бы доверять ему хоть безгранично, но меня пугает, что он находится в таком уничтожающему плену наркотиков, перейдя всевозможные пределы зависимости. Можно ли доверять такому человеку в принципе? - Эб, Кали вышел из тачки. Ты права, черт знает, какого дерьма от него можно ожидать. Все. Нужно идти поскорее. - Осторожнее там. На связи. - Бывай, - бросает Курт, и спустя считанные мгновения в ухо заряжают монотонные гудки. Проходит около минуты ступора, прежде чем я все же кладу трубку. Я выползаю на балкон и устало сгибаюсь, складывая руки на подоконнике. Мой почти невидящий взгляд встречает заходящий за горизонт огрызок солнца. На сей раз, на прощание, оно высвечивает золотом нижнюю кромку облаков. Я почти физически чувствую, как неприятный осадок после беседы разливается по душе. Безусловно, я рада тому, что Кобейн оказался на удивление пунктуальным джентльменом и действительно позвонил, даже прежде, чем село солнце. Рада хотя бы по той причине, что еще раз услышала его голос. Но особого смысла в разговоре, надо признать, не было. Я уже не знаю, как находить емкие слова поддержки в ответ на то, что он сам же себе давит на больные мозоли. Такое ощущения, что и за жизнь он не особо хватается, опустив руки. А психолог в такой ситуации из меня поганый. Когда Кобейн позвонил, я первым делом справилась о самочувствии. Он ответил, что ему стало значительно лучше, правда, по его словам, благодаря тому, что обдолбался как никогда. От героина тема плавно перешла к лечению наркозависимости, и он мимоходом рассказал чокнутую историю недельной давности. Оказывается, Кортни засунула его в клинику, а он оттуда сбежал, проявив чудеса эквилибристики в процессе преодоления высоченного забора. Он мог уйти через главный вход - вряд ли его стали бы задерживать и насильно паковать в смирительную рубашку - но тогда об этом узнала бы жена. Не понимаю, почему такой важный момент, с которого и стартовали его бега, он не рассказал при встрече. Все бы ничего, но после этой темы диалог вернулся к его мозолям, и Курт - не то от обдолбанности, не то от нервного срыва - начал впадать в истерику. Меня напрягает, что он утаивает некоторые вещи. Темная личность Кали, няня-торчка, почти полностью окружена завесой неизвестности. Но еще больше ей окружена Кортни. Все, что я знаю о ней из рассказов, относится в основном ко громким скандалам из-за денег. Точнее, из-за нежелания Кобейна грести бабло при каждой удобной возможности. Более того, если он все же закончит развод, по договору Лав останется почти ни с чем, чего она не хочет допустить ни в коем случае. А способа избежать только два. Либо сохранение брака любыми ухищрениями.. либо вдовство. От последнего предположения волосы на моей голове начинают шевелиться. Не задумывает ли она козни против Курта, зная, что он намерен уходить? Но что я могу подозревать, если располагаю далеко не полной картиной? Господи, что у них там вообще происходит. Пока я позволяла угнетающим мыслям себя поглотить, огненная каемка облаков успела потухнуть. Горизонт целиком поглотил солнечный диск, открывая дверь в сумерки. Небо лишилось золотистых всполохов, и теперь размеренно рассыпается сине-сизыми оттенками. Ветер с озера навеял надвигающуюся прохладу. Я возвращаюсь в комнату, ёжась от холода. Надо придумать, чем себя занять. На глаза попадается телевизор, все так же стоящий на полу, и опрокинутые стаканы. Картина эта явственно намекает, что лучший, да еще и необходимый, метод отвлечься от мыслей - начать разбирать воцарившийся бардак. Как там говорилось, труд облагораживает? Проблема в том, что я чувствую себя чуть лучше, чем если бы была переехана средних размеров комбайном. Из-за неудобного сна с Куртом боль в шее обосновалась и отдает в руки с такой силой, будто я все сутки разгружала вагон с углем. Добавим сюда недосып и моральную выпотрошенность - вот и текущее состояние. Казалось бы, приняла в гости человека, что тут такого. Но и это еще не все. Самое страшное - наступившее похмелье. Наступившее несмотря на то, что я еще не до конца проспалась, и в голове еще не расчистился алкогольный туман. Во рту напрочь пересохло, но от попыток выпить воды меня начинает ужасно мутить. А слабые руки дрожат так, будто я превратилась в дряхлого старика с Паркинсоном. Коршуном накрыв телевизор и обняв его руками, стремлюсь поднять, но он даже не отрывается от пола. Я перехватываю его почти под самый низ и силюсь повторить попытку, но прострел в плече и разом усилившаяся дрожь в ладонях вынуждают меня с кряхтением отступить. Сейчас мне банально не хватает сил. Ну что ж, оставим до лучших времен. Интересно, как Кобейн со своей комплекцией умудрялся его ворочать? От скуки захожу на кухню и, после непродолжительного замешательства, выуживаю из холодильника винную бутылку. Не знаю, насколько повторный прием алкоголя все же помогает справиться с похмельем, но попробовать определенно стоит. Повозившись со штопором, наливаю в последнюю чистую кружку бордовое содержимое, что бодро плещется о стенки, и залпом выпиваю. Кислая терпкость заставляет поморщиться и передернуть плечами. Стараясь всеми силами блокировать поступление мыслей насчет Кобейна, возвращаюсь в комнату, захватываю с пола стаканы и радиоприемник. Все-таки мытье посуды нужно добить. В ответ на включение в розетку радио сквозь небольшие помехи выдает нечто из грузных запилов Металлики. Самое то под уборку. Однако вскоре я вспоминаю рассуждения Курта о музыке. "Мне печально думать о том, что станет с роком через десять лет, и участвовать в этом не хочется", - слышу я его хрипотцу в голове. Дерьмо. Кобейн снова вертится в мыслях, заполоняя сознание. Более того, я в смятении замечаю, что, чем бы я ни отвлекалась, куда бы ни смотрела - все равно вспоминаю его. Я смотрю на грязные стаканы - и вспоминаю о пьяном веселье сидя на полу. Кидаю взгляд на плиту - и воспроизвожу в голове, как он чинил духовку. Заглядываю в окно - и память услужливо рисует картинку, как пасмурный рассвет освещал его и так бледное лицо. Взор цепляется за подоконник - и это напоминает, как мы сидели там весь остаток утра. Меня охватывает смятение. Не верится, что всего за сутки Кобейн сумел оставить настолько значимый след на всем, с чем он соприкасался. Хотя, очень может быть, я воспринимаю все так потому, что на самом деле след оставлен во мне самой. Так, все. Хватит. - До четверга еще долго, а возвращаться к привычной жизни нужно сейчас, - втолковываю я сама себе, смывая мыльную пену со стаканов и ставя их на законное место в стеллаже над раковиной. Возвращаться в обыкновенный ритм действительно нужно. Даже если мы не встретимся в четверг. Даже если мы вообще больше не встретимся. Готовить себя, в такой подвешенной ситуации, нужно к худшему. Быть может, воспоминания улягутся в памяти, вспыхнувшие чувства пройдут, и спустя время я буду припоминать прошедшие сутки лишь как криминально-юмористическую передрягу. Надо же, забитая девчонка скрывала у себя дома известного рок-музыканта в розыске. Забавно звучало бы, жаль только, рассказать особо некому. Но в плане по "возвращению" затесалось два камня преткновения. Как скоро Кобейн выйдет у меня из головы, даже если я буду этого хотеть? И что мне делать дальше, чем заниматься? Я не могу найти решений. При всем осознании непреложной истины, что жизнь нужно продолжать, как раньше, я все равно нахожусь в ступоре. Память словно стерла все, чем я занималась до злосчастного третьего апреля. Я стала своего рода растением, что пересадили в новый горшок и вскоре вернули в старый - испуганно замершим от непонятных изменений, остановившимся в росте, не соображающим, где он находится. Я машинально тянусь за очередным столовым прибором, но рука лишь хватает воздух. Вернувшись в реальность, опускаю взгляд на дно раковины. Грязной посуды в ней больше нет. Я умудрилась все перемыть и даже не заметить. Слишком глубоко нырнула в собственные мысли. Я и не рассчитывала, что со всем справлюсь. Надо отдать должное вину - оно возымело оживляющее действие. Шатать меня, на старые дрожжи, стало чуть больше, но неприятный озноб и чудовищная слабость в руках отступили. Даже в голове немного прояснилось. Промываю тряпку и разворачиваюсь протереть стол. Стирая пепел и застарелые круги от чая и кофе, почти дохожу до конца столешницы, как мой взор цепляется за пачку сигарет. Я торможу в соображениях, откуда она здесь, как вспоминаю, что Кобейн во время ссоры лихорадочно отбросил ее в угол. Точно. У него их было две. Одну он забрал с собой и почти уничтожил во время долгого прощания, вторую - забыл тут. Перекладываю пачку на тумбу рядом с раковиной. Нужно будет не забыть отдать, когда мы встретимся. Я заканчиваю со столом, закрываю смеситель и присаживаюсь передохнуть. В уже отвыкшем от физической деятельности теле разлилась усталость. Взгляд падает на Lucky Strike*. А может, попробовать? В конце концов, теперь я знаю, как правильно курить. Интересно же понять, почему столько людей курят и что в этом такого. Я дотягиваюсь до пачки, зажимаю губами сигарету и прикуриваю от спички. Скосив глаза на тлеющий рыжий кончик, наливаю еще стакан вина и выхожу на балкон. В Сиэтле стемнело. Пыльно-синее небо нависает над черными силуэтами крыш домов и курчавой молодой листвой. Мглу разбавляют крошечные желтые квадраты горящих окон и лунные отблески на ряби озера вдалеке. Над кварталом, если не брать в расчет отдаленный мерный гул шоссе, воцарилась глубокая тишина. Я прерываю ее очередным выдохом дыма. Никотин окунул меня в волну какого-то доселе неизведанного расслабления. Где-то в глубине гудящего лба разлилась приятная тяжесть, грудь и веки налились свинцом, а горьковатый дым теплом покалывает горло. Конечности словно обмякли, но это вовсе не похоже на былую похмельную немощь. Я облокачиваю умиротворенное тело на прохладную каменную стенку. Единственный из всех эффектов, что меня не устраивает - неприятный тяжелый привкус табака. Но я выхожу из положения, смывая его со слизистой вином. На миг мне мерещится телефонный звон. Наверное, где-то у соседей, или рекламная вставка по радио. А может, это вообще у меня в голове. Шут знает, чего ожидать от курения. Я выдыхаю облачко теплого дыма и снова затягиваюсь, но рефлекторно отдергиваю почти кончившуюся сигарету, потому что фильтр обжигает губы. Интересно, как это работает. Потушив окурок о стену, с неудовольствием обнаруживаю, что на ней остается черный след, но уже в следующую секунду безразлично машу рукой. Черт с ним. Я подаюсь в комнату, но появившееся легкое головокружение заставляет сбавить шаг. Боковое зрение замечает красноватое мигание в дальней комнате. Я перевожу взгляд. На автоответчике горит индикатор нового сообщения. Значит, мне не померещилось и телефон все же звонил? Как я его прослушала? Может, это Кобейн хотел поговорить еще, а я пропустила. Я спешно захожу в спальню и нажимаю на телефонной базе кнопку "PLAY". Оставившим сообщение оказывается не Курт, а Элиза. Довольно неожиданно. Но еще больше удивляет прибитый голос барменши. - Хэй, если ты дома - перезвони на работу, пожалуйста. А еще лучше - приходи. Эбби, бар сгорел, - выдает Эл, и сообщение кончается. Я сажусь на кровать, силясь объять разумом услышанное и рисуя в голове картинки обугленных руин. Твою мать. Только этого сейчас не хватало. Мое счастье, что табак нагнал на меня спокойствие. Тем не менее, совсем не хочется, чтобы последний источник хоть какой-то социализации и дохода прекратил существовать. А еще Элиза наверняка будет сокрушаться. Это эгоистично, но в первую очередь на ум приходит мысль, что, после пережитого за ночь, перспектива стать психологом еще и для нее крайне угнетает. Хотя узнавать, в чем дело, и оказывать посильную помощь, я, конечно, отправлюсь. Ну что ж, Эбби, ты сама думала отвлечься. Получи, распишись. Посмотрим, что меня там встретит. Собираться можно хоть сейчас - дома я все равно не могу найти себе места. Откладывать смысла нет. В прихожей я напяливаю кеды и натягиваю куртку, как вдруг вспоминаю про сигареты. Прихвачу их с собой. И вино заодно. Лишним не будет. Забежав за ними на кухню, снова оказываюсь в дверях и щелкаю выключателем, погружая дом в темноту. Провернув ключ в замке, спускаюсь с крыльца и направляюсь к шоссе. Меня встречает сырой прохладный ветер, контрастирующий с разлитым по телу теплом. * * * На самом деле, Элиза вдруг поддалась несвойственной себе драматизации, обозначив приключившееся с нашим генделем громким словом "сгорел". Есть даже вероятность, что она, подвыпив, больше хотела просто пообщаться, чем получить помощь. Эта крамольная мыслишка промелькнула, еще когда я подошла к бару, прямо на ходу отпивая из винной бутылки, и не обнаружила никаких серьезных изменений. Стены целы, черепичная крыша на месте. Внутри, как и всегда прежде, горел свет. Разве что посетителей, привычных заполоняющих все пространство забулдыг, не видать. Пивнушку закрыли для посещения, но Эл тихонько запустила меня внутрь, и в нос ударил запах горелого дерева. Начальник оставил ее наедине с последствиями возгорания, как оказалось, ею же и учиненного. Когда мы с Куртом уехали, она продолжила отмечать день рождения и под утро, уже изрядно на рогах, решила провернуть зрелищный финт перед собравшейся компанией ее дружков - поджечь сразу несколько бокалов текилы. Одна из порций перевернулась, и пламя занялось на иссохшейся от старины столешнице. В итоге обгорел дубовый массив стойки. Элиза возилась с ней целый вечер, выдирая прогоревшие доски и вколачивая на их место новые. Но к вечеру вымоталась и решила задействовать меня. - Самое дерьмовое, что шеф был здесь днем. Кто-то доложил. Он видел все собственными глазами. И столешницу, и то, что я просто закидала ее мокрыми тряпками и свалила к Майку до вечера. - К Майку? - буднично переспрашиваю я, нанося густой слой морилки на новый участок столешницы, дабы выровнять его по цвету с уцелевшим. Я сижу поперек нее, свесив ноги с разных сторон, и напоминаю сама себе рабочего со знаменитого "Обеда на небоскребе"**. Элиза в ответ кивает. Я не горю заинтересованностью всерьез вникать в новые витки ее любовных перипетий, но такая уже непривычно легкая и недалекая беседа, вкупе с покрасочными работами, к которым я всегда тяготела, неплохо отвлекает от воспоминаний о Кобейне. Руки заняты, уши тоже. Интересно, а что он сейчас делает... Ну вот, опять. А до этого целых десять минут продержалась. Черт. Главное - не думать. Не думать. Ни в коем случае. - А как же Матиас? - я не смотрю на Эл, концентрируясь на методичных движениях флейцем по дереву, но боковым зрением замечаю, как она с цоканьем отставляет опустошенную стопку с виски. - Очнись, красотка, это один и тот же человек. Тот милый парень с веснушками и шрамом на шее, которого ты видела в четверг. С чего ты вообще взяла, что он тоже Матиас, а не Майк? То, что я иногда случайно называю его именем бывшего, ничего не значит. - Ах да. Я путаюсь, извини, - машинально бросаю я, убирая за уши прядь спутанных волос. Мне не очень-то удается поддерживать разговор - вино разморило сознание, а силы уходят на отталкивание нежелательных мыслей и работу, которой я в целях отвлечения занялась максимально кропотливо. Щетина кисти зацепляется за очередную мелкую, но острую щепку, и я решаю пройтись полировочной шкуркой, прежде чем закрашивать участок. - Но боже, какой же у него большой, - спустя паузу довольно протягивает Элиза. Разом выйдя из винно-малярного транса, в полушутку цыкаю и поднимаю взгляд на блондинку. Облокотившись и навалившись туловищем на ближайший ко мне стол, она увлеченно наматывает пряди на палец. Наверное, такую же довольную улыбку и завороженность в глазах можно встретить разве что у ребенка, наконец очутившегося в Диснейленде. Только вот речь сейчас совсем не о нем. Хотя, вне сомнения, аттракцион тот еще. Все это настолько мне чуждо и удивительно, что вызывает даже улыбку и некое умиление, причем с примесью благодарности. Я снова думаю, что слушать ее распутную околесицу гораздо лучше, чем в одиночестве думать о Курте. Господи, эта обольстительная сумасбродка, которой явно надо было родиться лет на двадцать раньше, дабы застать Вудсток с его сексуальной революцией. - Да что? - с той же улыбкой отвечает она на мой взгляд, всплескивая руками. - Знала бы я сей факт, решилась на это гораздо раньше. - Вы же знакомы максимум неделю. - Целую неделю. Зачем оттягивать? Ты еще скажи "до свадьбы ни-ни", - усмехается Эл. В ответ я снисходительно улыбаюсь и возобновляю работу, сдувая мелкую стружку и окуная в морилку кисть. Удивительно, насколько мы с ней не похожи, насколько диаметральны наши взгляды. Но в то же время не исключено, что именно это взаимное недоумение друг от друга уже почти год подкрепляет наше общение и подогревает интерес. Она считает дурочкой меня, я считаю дурочкой ее. По-доброму, разумеется. - Чего зависла? Про размер замечталась? - задорно хихикнув, барменша щелкает пальцами в мою сторону, отвлекая. Я с недовольством вновь отрываюсь от обработки досок. - Я занята, вообще-то. И не мерь меня по себе, ты же знаешь, я совсем не такая. Больно мне нужны размеры твои. То есть, не твои, конечно.. ну ты поняла, - от возмущения и почти целой бутылки вина за бортом, которую я цедила весь процесс ликвидации последствий трюков с текилой, речь теряет связность. - Это до поры до времени, - заключает Эл, на что я закатываю глаза и возвращаюсь к делу. - Кстати, забыла спросить. Как там твой мальчик Курт? В груди неприятно простреливает от упоминания музыканта, еще и такими словами, и я замираю, утыкаясь взглядом в доски. Поглощенная малярством и болтовней Элизы, я вновь не вспоминала о нем целых несколько минут, но стоило лишь услышать его имя, как стеклянная стенка, которой я в сознании пыталась отгородиться от Кобейна, разбивается на куски. Невидимый камень на душе тут же снова обретает вес. Я тянусь к стоящей позади бутылке и делаю несколько больших глотков. Мальчик. Мой мальчик. Очень смешно. - Мой мальчик, - произношу как можно безэмоциональнее, морщась от вина, - зависал у меня вплоть до утра, а потом уехал. - И что было? И кстати, с какого хрена ты вновь вступила в этиловые ряды? - кивая на бутылку, с укором любопытствует Эл. - Все произошло весьма спонтанно, - выдавливаю я. Элиза отвечает долгим молчанием, и я перевожу на нее взор. Ее бровь заинтересованно приподнята, а уголок густо накрашенных губ приподнялся в хитроватой намекающей ухмылке. Ну естественно, у нее все мысли в одну сторону. Отсюда и порой непреодолимое непонимание. - Эл, хватит думать только об одном, это совсем не то, - с укоризной восклицаю я, обрывая ее намек. Отбросив кисть, с тяжелым выдохом судорожно провожу ладонями вниз по лицу и хватаюсь за сигаретную пачку в кармане. - Дай лучше зажигалку. - Ты еще и куришь? - несмотря на порицание, в меня прилетает зажигалкой, и я закуриваю. - Теперь да. Оказалось, что сигареты - это прекрасное седативное, - сиплю сквозь дым. - А вот здоровый образ жизни и долголетие на самом деле не имеет особой ценности, потому что... - Замечательно, черт возьми. Так что произошло? - перебивает барменша, не слезая с тягостной темы. Я не хотела обсуждать с ней последние сутки, но, судя по всему, придется, только чтобы она не надумала лишнего. Не успела я нарадоваться, что она не заводит речь о Курте. - Тебе действительно настолько интересно? Ничего особо не было, просто сблизились. Он поведал о проблемах с женой и группой, рассказал всю жизнь.. почти всю. Я думаю, в шкафу еще полно скелетов и дела обстоят даже хуже, чем он рассказал. Ему двадцать семь, и у него все чертовы риски попасть в печально известный клуб. Я предложила ему хотя бы временно свалить ко мне, закончить развод, потом попробовать сольную карьеру.. но едва ли осталась услышанной. Но чем смогла, тем поддержала. Все. - Да ты его обподдерживалась. Ничего себе, на сутки дать зависнуть. Хотя, конечно, это неплохой способ увести у жены. - Он сам от нее ушел, - огрызаюсь я. - Но ты влюбилась, так ведь? - Я не знаю, - выдыхаю под нос, делаю еще глоток и берусь за кисть. Я не могу это отрицать. - Да влюбилась, ясно же, - с приторной улыбкой протягивает Эл и наливает себе еще полрюмки, проливая часть неровной струи на темную деревянную столешницу. Сделав глоток и поморщившись, она продолжает, не давая перечить, - вообще он симпатичный, конечно. Богатый наверняка, - она довольно усмехается. - Знаешь, - я начинаю сердиться от ее довольной ухмылки, - во-первых, если и влюбилась, то не за перечисленное, и во-вторых, ничерта он не милый. Пожила бы с ним день и ночь - узнала бы, каково это. - Да что там узнавать. Он же торчок. - Нет. То есть да, то есть.. черт, - я злюсь, потому что не хочу признавать данный факт, и не знаю, как оправдать Курта. - Слушай, я не хочу с тобой его обсуждать. - Ну что сказать, - после паузы вздыхает Эл, - ты сама виновата. - В чем же? - Влюбилась не в того. Ты выглядишь так, будто тебя трактор переехал. Когда все хорошо, так не бывает. - Не поверишь, Эл, я и чувствую себя именно так, - повышаю голос, на что она замирает. Несмотря на состояние заспиртованного овоща, подскакиваю со стойки, хватаю бутылку и быстрыми шагами удаляюсь вглубь темной кухни. Я распахиваю дверь, ведущую на задний двор, и сажусь на сырые ступени, докуривая сигарету. То ли от никотина, и так царапающего горло, то ли от новой вспышки нервов, меня бросает в жар. Господи, какое же это все дерьмо. Во что я ввязалась? Ещё и Элиза компостирует мозг и впадает в осуждение. Что она вообще может говорить о чувствах? Но самое страшное, пожалуй, то, что она отчасти права. - Эй, не кипятись, - раздается сзади. - Просто история очень мутная, и я заволновалась за тебя. Ты так всерьез относишься ко всему.. а вдруг твой Курт просто кобель, и ты станешь одной из десятков утешательниц? - Господи, Элиза, - я фыркаю, - ты вообще веришь, что вся жизнь музыканта состоит из распутных группи, попоек со звукорежиссерами и счастья от раздачи автографов. Как я могу тебе объяснить? Элиза выдыхает и садится на корточки позади меня. Она невесомо приобнимает рукой за плечи, и я вздрагиваю, как ошпаренная. Пару минут мы сидим, вглядываясь в ночной пустынный двор, слыша каждую падающую каплю дождя. - Спасибо за столешницу. Она теперь даже лучше, чем до пожара, - блондинка проводит по моей спине, смягчаясь и переводя тему. - Пойдем лучше спать? Я устала, да и тебе было бы неплохо отдохнуть. А материалы я утром уберу сама. Я нахожу ее идею привлекательной, потому что вино все больше наваливается сонливостью. Более того, я вдруг осознаю, что больше всего мне сейчас хотелось бы именно улечься и тут же заснуть. Хоть я и спала почти до вечера, совершенно не выспалась. Опустошив бутылку, с грохотом бросаю ее в урну вместе с окурком. - Да, пожалуй. Мы возвращаемся на кухню нашей тошниловки. Эл заводит меня в тускло освещенное помещение без окон - каморку для отдыха. Две раскладушки, тяжелый запах пива и пыли, едва слышное бормотание попсовой радиостанции. Все, как всегда. Быстро поправив белье на обеих койках, барменша делает приглашающий жест и принимается стягивать с себя колготки. Отвернувшись, разуваюсь и залезаю под толстый плед. Боль в шее вынуждает поерзать в поисках удобного положения, и я в конечном счете нахожу его на боку, спиной к блондинке. Скрип с соседней раскладушки затих. Эл тоже улеглась. Я сонливо смотрю в чуть плывущую передо мной стену и вслушиваюсь в радиоволну. Меллотрон длительного вступления "The power of love"*** задает меланхолично-романтичный лад и тягучими нотами пробирает до мурашек. Я напрягаю все извилины, дабы не думать о Кобейне, но у меня слабовато получается. Выход ли это вообще - делать вид, что ничего не было, если есть еще и чувства? К беспокойству за него примешивается еще и съедающая тоска. Мне так хочется сейчас просто его увидеть. А еще лучше - крепко обнять и провести вместе хотя бы час. Снова взглянуть в чистые голубые глаза, услышать хрипловатый голос. Взять его под локоть и побродить вместе по кварталу. Даже не важно, где. Наверное, именно это называется "скучать". Кто бы мог подумать, что меня настигнет такое дерьмо. Я снова ворочаюсь, точно отгоняя стаю надоедливых мыслей-мух, и ложусь поудобнее. Неожиданно я делаю глубокий зевок, и смыкаю отяжелевшие веки. Пьяная дрема берет свое. - Вылезай из этого омута, Эбби. Ты дерьмово выглядишь, - вклинивается в тишину Эл, будто прочитав мысли о Курте и решив надавить мне на инстинкт самосохранения. Я тихонько цыкаю и вздыхаю. - И тебе спокойной ночи. Может, я была бы и рада вылезти. Но что я могу сделать? Пока что только стараюсь не размышлять на тему Кобейна. Не знаю, насколько это действенно. Насчет внешнего вида - я не могу даже оценить ущерб, потому что давно не видела зеркало. Завтра разберусь. Элиза тяжело вздыхает, будто снова услышав поток моего сознания, и щелкает по выключателю. Душная комнатенка погружается в полную тьму. Feels like fire I'm so in love with you Dreams are like angels They keep bad at bay, bad at bay Love is the light scaring darkness away... *Lucky Strike - известная марка сигарет, которую курил Курт. Бонусный лулз состоит в том, что название можно перевести и как "удачный выстрел", что не может не ассоциироваться с печальным уходом тврща Кбйна из мира сего. Простите, я понимаю, что это черно)0) **Обед на небоскребе - знаменитая нью-йоркская фотография 1932 года. На ней запечатлены строители Рокфеллер-центра, сидящие на поперечной балке на высоте двухсот метров. ***Песня группы "Frankie Goes to Hollywood". В конце главы - строки оттуда же.