Last days

Обезоруживая внезапностью и нахальством, пол вероломно приближается и уже целится ударить по виску, но Кобейн вовремя ухватывает меня за пояс. Незапланированный кульбит по опрокидыванию туловища останавливается, и я лишь гулко стукаюсь об пол рефлекторно выставленным локтем. - Может, ты будешь аккуратнее разметать облака, вертолет? Так и до крушения недалеко, - потешается Курт. - Может, ты не будешь верховодить, дьяволов паровоз? - парирую я, продолжая отгонять ладонями серую никотиновую взвесь, правда, совершенно безуспешно. - Реагентов на тебя нет. Разводишь тут смрад в моем девственном домишке. Лицо мое, при всем этом, полыхает от алкоголя и смеха. Голова все еще саднит, но я обращаю на это внимание, только когда случайно вспоминаю, что она болела. Мы сидим на полу посреди моего клоповника, вытянув ноги и прислонившись спиной к дивану. Между нами - переполненная до отказа пепельница, два стакана и почти отжившая свое бутылка рома. Кола давно кончилась, и мы распиваем вчистую. Комната насквозь - и страшно подумать, что надолго - пропиталась запахом дешевых сигарет и дорогого алкоголя. Напротив нас - старенький телевизор, который Курт с кряхтением стащил с тумбы, аргументируя удобством. В связи с довольно скромными размерами телеящика приходится глазеть в самый низ, как в суфлерскую будку-ракушку. После первой пары стаканов нам стало интересно, что же показывает дорогое пустое телевидение в столь ранний час. Пролистав все каналы, мы не обнаружили ничего стоящего или хоть сколько-нибудь интригующего. В итоге, якобы в прямом эфире (на деле представляющим собой профилактическое окно), мы созерцаем "магазин на диване", и один этот факт уже заставляет меня периодически взрываться хохотом. Что уж говорить о том, что контент сего канала - полнейшая бредятина и вымогательство денег с тех пенсионеров и домохозяек, чье стремление к созданию уюта перешло в манию. Купи очередное дерьмо за сто баксов и верь, что купил последний ключ к уюту и удобству. Осознай, что все равно чего-то не хватает. Посмотри еще один выпуск. Уцепись взглядом за новую ерунду. Подумай "Наконец это именно оно!". Купи за сто баксов. Повтори процедуру. Мы обсудили это с Кобейном, и он, дабы не углубляться в печальную философию, отобрал пульт и лихо покрутил все настройки изображения и цветокоррекции. Отныне во время рекламных блоков по улицам, мимо сине-фиолетовых газонов, бродят кислотно-бирюзовые граждане. Перед взором, с издевкой кружась в воздухе, в который раз проплывают густые завитки дыма. Закрыв пол-лица волосами, я поворачиваюсь к Курту и почти физически напрягаюсь, придавая прищуренному левому глазу выражение испепеляющего укора. Но, когда музыкант отводит руку с очередной тлеющей сигаретой и с наигранным страданием вздыхает, не удерживаюсь от смеха. - Пиратка недоделанная, - он выпускает дым сквозь улыбку, - еще и рому надрызгалась. - Вообще-то это все ты, портишь меня, - беру сигарету из его рук и затягиваюсь, чуть запрокидывая голову. В какой-то момент игривый взгляд Курта становится пристальным и словно недоверчивым. - Вот хитрованка! Ты почти не затягиваешься в легкие, так нечестно. Я интересуюсь, что тут нечестного и как же тогда честно. Он забирает сигарету и затягивается, и я останавливаю взор на его порозовевших от алкоголя губах. Перестав мягко обхватывать фильтр, они приоткрываются и после глубокого грудного вдоха выпускают струйку дыма. На худых щеках, кстати, также из-за выпивки, нарисовался румянец, и это делает музыканта еще более привлекательным. - Видела? Я возвращаюсь в реальность, встречаясь с Куртом глазами. Черт, кажется, я слишком засмотрелась и провтыкала все действо. Шутливо цыкнув и покачав головой, он повторяет манипуляции с сигаретой и возвращает ее. Набираю дым в рот и вдыхаю грудью, пытаясь скопировать маневр. На выдохе я вдруг закашливаюсь - в стенки горла и язык словно впиваются сотни маленьких стеклянных игл. Я восклицаю, что это кругосветная задница, но вместо привычного голоса комнату оглашает сдавленный хрип. - Вот это - действительно курение. А ты думала, я как Дитрих, чисто ради антуража? - Да нет. Я подозревала, что что-то делаю не так. Но у меня не было ни учителя, ни желания. Мои амбалистые одноклассницы на переменах часто курили в туалете, смачно харкая в унитаз после каждой затяжки. Эта картина вызывала такое омерзение, что, наверное, в подсознании прочно связала курение с такими неприятными сценами и людьми, - я снова затягиваюсь, и на сей раз гортань уже терпимее относится к эксперименту. Правда, руки тотчас тяжелеют, мне вступает в виски, и голова начинает слегка кружиться. Как будто опьянение за несколько секунд стало сильнее в два раза. - Ну нет, я не буду плевать в твой унитаз, - усмехается Курт. - Печально, что курение - единственное, чему я могу научить. Я отвечаю, что, скорее всего, он прибедняется. Мы обмениваемся взглядом, но нас прерывают истошные возгласы телеведущей. Цыкнув и устремив туда игриво-укоряющий взор, Кобейн делает погромче. "Сенсация! Оставьте в прошлом неудобства из-за насекомых! Мы рады представить вам потрясающую антимоскитную чудо-занавеску на магнитах! Целых три расцветки: "Облака", "Пальмы" и "Одуванчики"." - Мы рады представить вам отборное фуфло за сто тысяч, что сломается через неделю, но это уже пустяки, ведь главное - купить, - подтрунивает Курт. "Настоящий прорыв на рынке!" - Иисусе, от таких прорывов слишком высок риск охереть и не выхереть обратно! - он с наигранным ужасом прижимает к себе колени, пробивая на смех. На экране всплывают три квадрата расцветок, и я лишь спустя несколько секунд могу распознать, что здесь что. Спасибо Кобейновским настройкам. Последний вариант больше напоминает вид в окуляре школьного микроскопа: ярко-розовые круги на бордовом изрытом фоне. Скорее похоже на клетки каких-то смертоносных вирусов. Но это всего лишь одуванчики. И скорее всего, они даже желтые. "Напоминаем, что наша продукция самая качественная по сравнению со всеми аналогами. Такого вы еще не видели!" - Напоминаем, что наше говно - самое удивительное из всех говн, такого вы еще не пробовали! - Курт театрально подделывает женский голос на разные лады, и я снова давлю смех. - Послушай, хватит измываться над женщиной, она и так вынуждена скрашивать такую дичь эпитетами, - я отбираю у музыканта пульт. - Верни, я еще не закончил презентацию! Дослушай меня и поймешь, как тебе необходима эта покупка, - тараторит он, как ярмарочный зазывала. Между нами завязывается шутливое единоборство. Вцепившись в пульт, завожу его за себя; Кобейн бросается за ним, и в этот же момент, пользуясь подаренной ромом размашистостью движений, увожу вожделенный предмет резко вперед, за светлую макушку. И так несколько раз, пока меня не начинают распирать коварные смешки. Кобейн заявляет, что я доигралась, и я толком не успеваю понять, что происходит, как взвизгиваю от неожиданности - прохладная ладонь ловко пробралась мне под свитер и стала щекотать бок. Поняв, что я теряю лидирующие позиции, последним рывком швыряю пульт за спину музыканта. Устройство приземляется где-то под столом. Курт в шутку обзывает меня скотиной и на четвереньках устремляется к заветному предмету. Я довольно хохочу, все равно ощущая себя победительницей в битве. "Избавьте дом от москитов навсегда! Успейте приобрести нашу чудо-занавеску!" - Интересно, а от тебя она поможет? А то залетел тут, стыда нет, - в ответ Курт тоже разражается смехом. Улучив момент, я салютую стаканом его спине и опрокидываю в себя еще порцию золотисто-коричневой жидкости, морщась от того, как горечь и привкус дыма обжигают язык, а сердце обдает теплом. Кобейн возвращается на прежнее место, держа найденные под столом пульт и маркеры, о которых я давно забыла, забросив попытки рисовать. - Они напомнили, как я давно не рисовал, хоть и люблю это дело. Иногда даже неплохо выходит, жаль, показать не могу. Хотя, - его лицо вдруг проясняется, - давай руку. - Что? Курт с задорной ухмылкой мягко берет за руку, и мне ничего не остается, кроме как положить ее ладонью вверх, на его колени, и откатать рукав. Его взор падает на старый глубокий шрам на запястье, и он на секунду заминается. - Проблемный холст. Ладно, сейчас что-нибудь придумаем. Я снова утыкаюсь в зомбоящик, где чумовая презентация давно кончилась. Видимо, не выдержав кощунственных издевательств с цветокоррекцией, телевизор забарахлил. Поверх анонсов боевиков бегут горизонтальные синие полосы. Кобейн довольно провозглашает, что произведение готово. От широкой ехидной улыбки его глаза превращаются в узкие щелочки, придавая физиономии хитроватое выражение. Я опускаю взгляд на запястье и захожусь в смеси кашля и смеха, громко чертыхаясь. На предплечье, перекрывая длинную полоску рубцовой ткани, красуется чернильно-синий якорь. Сказать, что вид его ущербнейший - значит, мягко выразиться. Судя по неровным контурам и размытым деталям, можно сделать вывод, что татуировщик был как минимум обкокаиненным зэком на трясущемся от шторма контрабандном корабле. - Боже, ты не мог придумать ничего получше? Ну что ж, моя месть будет страшна. Кобейн заинтересованно подсаживается ближе, протягивая черный маркер. Я беру его ладонь и, затаив дыхание, методично вывожу черные символы точно над костяшками. Указательный палец - ромб, средний - сердечко, безымянный - пика... На трехлистнике, выводимом на мизинце, я уже в голос гогочу, и Курт отнимает руку. - Мать твою! Эбби, - он усыхает во все тридцать два, и тонкие губы обнажают ряд ровных белых зубов, - ты не могла.. - Нет, не могла. Теперь мы братья по камере, Златовласка, - выдыхаю сквозь смех. - Отлично, Ариэль. Я вдруг вспоминаю про старенький скетчбук и, поднявшись и взяв его со стола, протягиваю Курту. Мне интересно его мнение. Он раскрывает его и медленно перебирает в руках разрисованные акрилом, акварелью и маркерами листы. - Знаешь, мне нравятся твои идеи. Только доделать бы их.. да, обязательно, - задумчиво произносит он, задерживая взгляд на последнем мрачном рисунке в черно-красной гамме. - Я не уверена, что у меня достаточно интересно выходит, чтобы продолжать. Слушай, раз уж ты у нас такой художник, можешь меня нарисовать? - я неожиданно выдаю довольно дурацкую просьбу. Но возможно, мне просто хочется запастись какими-то вещественными доказательствами того, что все это сейчас не снится. Он берет маркер, раскрывает блокнот на чистом листе и, посматривая на меня, аккуратно выводит контуры. Его глаза сосредоточенно прищуриваются. Спустя несколько минут он разворачивает лист, и моему взгляду предстает не портрет, и даже не человеческая фигура.. а белая стройная лилия на черном фоне. - Лилия? Почему? - в ответ Кобейн легко пожимает плечами. - Забавно. Это мои любимые цветы. - Правда? Мои тоже, - отложив лист, он опрокидывает остаток золотистой жидкости в стакане, разворачивается и ложится головой между моего пояса и подтянутых к груди бедер. Я интересуюсь, почему. - Не знаю. Нравятся они мне, - он вскидывает пронзающий взгляд и обводит им мое лицо, заведенной назад рукой обнимая за колени. Поддаваясь порыву нежности, ссутуливаюсь и касаюсь губами теплого лба. Едва я собираюсь отстраниться, музыкант проворно хватает за плечо и я, поняв намек, прикипаю к его мягким губам, на что он отвечает долгим поцелуем. Ударив в голову, алкоголь выгнал тревогу прочь. Все переживания отпрянули куда-то далеко, точно оставшись за прозрачной, но все-таки стеной. А еще снял с нас тормоза и способность смущаться, развязав руки. Теперь все, что остается - впитывать исходящее от музыканта тепло и наслаждаться соприкосновениями. По телевизору кадрами космического корабля начинается клип, и доносится отрывистый начальный проигрыш. Курт звонко восклицает, узнавая "Distant Early Warning"*. Он махом прибавляет громкость, подскакивает и, пошатываясь, вовлекает меня в танец. Блюдя дистанцию нашими вытянутыми сцепленными руками, он плавно водит плечами, заигрывающе то приближаясь, то отдаляясь, что вызывает смех. Он снова подходит и, вдруг обхватив рукой за талию, начинает кружить забавными па. Так же неожиданно он отступает, не расцепляя рук, и приближаясь, под эпичный проигрыш на синтезаторе точно заматывается в кокон внутри моей руки, чуть не заламывая ее. The world weighs on my shoulders but what am I to do? You sometimes drive me crazy - but I worry about you. I know it makes no difference to what you’re going through But I see the tip of the iceberg - and I worry about you… Он максимально вытягивает наши ладони, обнимает за талию и принимается быстро кружить, нарочито сильно наклоняясь то влево, то вправо. Позвоночник довольно скоро отзывается неприятным хрустом, я охаю и смеюсь. - Курт, ты чокнутый. Он шутливо выдает, что до меня очень долго доходил сей факт, все еще шагая в ритм барабанам. Я высвобождаюсь из объятий и обессиленно опускаюсь на пол, пытаясь отдышаться и молясь всем богам, чтобы перед глазами перестало плыть. Курт спрашивает, можно ли помыть голову, и, получив согласие, нетвердыми шагами направляется в сторону ванной. Я остаюсь наедине с телевизором и звуками соло и только сейчас замечаю, что грудь безумно печет жаром. Снимаю свитер, оставаясь в одной футболке, и запрокидываю гудящую макушку на диван. Черт, давно я так не смеялась. И пусть веский повод отсутствует и шутки не самые остроумные, но я сейчас счастлива. Я, мать вашу, счастлива. Осознание этого безумного факта снова растягивает горящие губы в улыбке. Голова только гудит ужасно.. но какая к черту разница? Из ящика доносится вступление любимой флойдовской "Breathe in the Air". Поднимаю голову, роняя взгляд на экран, но он уплывает в левый край поля зрения. Я снова пытаюсь сфокусировать взор на знаменитом треугольнике с дисперсией света, но и он так же коварно уплывает. К горлу подступает неприятный ком, и я смыкаю отяжелевшие веки. Интересно, что в процессе возлияний я совершенно упустила момент, когда мою несчастную голову захватил вертолетный десант, проворно высадившись внутрь. Вестибулярный аппарат услужливо одаривает такими ощущениями, будто я стою на руках посреди бьющегося о шторм судна. Хотя из разгоряченного воздуха вокруг скорее следует вывод, что я сижу внутри висящего над костром котла. - Ты жива? - осведомляется Кобейн, показываясь в проеме. Его плечи обнимает полотенце, а влажные волосы прядями свисают вдоль лица. Я опускаю взгляд на его руки и замечаю, что знаки его тюремной славы смылись шампунем. - Не совсем. Мне ужасно душно, - бормочу, боясь вновь ощутить на себе боевые действия вертолетной батареи. Кобейн не придумывает ничего умнее, кроме как, спиной ко мне сев на корточки, закинуть на плечи мои руки, попытаться поднять и транспортировать, вероятно, к окну. Раскусив план, впадаю в протест и брыкаюсь. - Так, стоять. Во-первых, меня так вывернет на твою свежевымытую макушку, во-вторых, я нормально и даже замечательно дойду сама. Ты меня недооцениваешь! Я на ватных ногах шагаю к окну. Пол растерял привычную твердость и по ощущениям больше напоминает батут. Распахивая настежь деревянные рамы, что под остерегающий возглас Курта чуть не выбивает меня из состояния стояния, наваливаюсь животом на подоконник. Прохладный и сырой ветер ударяет по горящим щекам, и я с наслаждением делаю глубокий вдох. Чертов алкоголь. * * *

♪ Thomas Newman - Any Other Name

Мы сидим на подоконнике распахнутого окна, друг напротив друга. Темные верхушки стройных сосен за территорией дома покачиваются в грозовом воздухе, будто щекоча животы туч, заполонивших весь небосвод. Солнца сегодня, судя по всему, ожидать уже не стоит. Низкое свинцовое небо щедро роняет капли, и мерное шлепанье дождя по асфальту вторит нашему неспешному обмену рассуждениями и откровениями. Периодически в горле пересыхает от рассказов, и тогда мы остаемся в тишине. Сейчас - как раз очередная такая пауза. Но дело не только в утомлении речевых аппаратов. Градус опьянения, около часа назад достигший максимальной отметки, что заставляло дурачиться и хохотать, сейчас медленно, но верно пошел на убыль. Не самое приятное состояние. По ходу отрезвления ты попадаешь в плен минорных настроений и апатии, но четко знаешь, что если накатишь снова, желая вернуться в прежнюю кондицию - добьешься лишь рвотных спазмов. Я осознала, что помимо личной истории и переживаний Кобейн ненароком поведал много нового. Откуда еще я могла узнать о репточках в подвалах, конопляных трипах, процессе звукозаписи и гастролях на хипповском минивэне? Он словно приоткрыл дверь в новый и совсем неизведанный мир. Мир, что вроде как и всегда существовал, даже неподалеку, но был отгорожен от меня. Жаль, что мы не были знакомы прежде - он именно тот собеседник, что был мне всегда нужен. Я кутаюсь в серо-бежевую шерсть. Очередь томиться от жара дошла до Кобейна, и он снял с себя кардиган, оставшись в двух огромных футболках. А мне, вскоре после восседания на подоконнике, наоборот, стало прохладно, и я накинула кофту на плечи. Она покалывает кожу рук, по которой от прохладного ветра бегают мурашки, но внутри меня несмело пульсирует приятное тепло. Да что там, его кофта теплее любого пледа. - Этот шрам... - глухо произносит Курт. - Ты пыталась покончить с собой? В ответ я судорожно вздыхаю, не горя особым желанием развивать эту тему. Не потому, что хочу скрыть это от Кобейна, а потому, что сейчас не посчитала бы причины того поступка обоснованными. То, что тогда воспринялось как удар, сейчас просто сосуществующие с моей жизнью факты. Хотя если подумать, Кобейн меня и не судит. - Меня всегда интересовало, - он пожимает плечами, уводя взгляд вдаль, - что толкает людей попытаться. И почему они не доводят дело до конца. Ради чего живут дальше. Может, в последний момент узнаю какую-нибудь феерическую отгадку и уцеплюсь, - он странно усмехается. - Я не уверена, что испытывала целенаправленное желание оборвать жизнь. Спустя время я понимаю, что то был скорее пьяный жест отчаяния. Просто осталась одна. Все совпало таким образом. Мать выиграла тендер и с головой ушла в свой бизнес в Сан-Франциско, перестав замечать что-либо вокруг, кроме своих апартаментов и схем дохода. Отец поселился в Китсапе у молодой женщины. Он и сейчас звонит мне раз в полгода, жалуясь на бесплодие и даже не спрашивая, как дела у родной, уже выросшей дочери, - иронизирую, вспоминая образ человека, с которым связано множество негативных воспоминаний из детства. Ругань, крики, выливание матерью его бутылок в раковину, ссоры. - Последней каплей стало то, что та, кого я считала единственной приятельницей, переехала в другой штат и отказалась даже дать свой новый номер телефона под предлогом того, что начинает новую жизнь. Наверное, проблема в том, что все подумали, что я уже достаточно крепка для того, чтобы барахтаться в одиночку. Вот я и поняла, что никому из этих людей особо не сдалась, а больше никого и нет. Напилась по этому поводу до чертиков, вот и.. - А как же Элиза? Мне показалось, ты с ней неплохо ладишь, - я морщусь, отмахиваясь. - О, ты ее не знаешь. С ней невозможно быть ближе, чем просто знакомыми, мы слишком разные. Единственное, что нас сплочает - это ее бар, где я неофициально подрабатываю. Задрапировать стулья, обновить мелками меню на уличном стенде, развесить или убрать гирлянды. Она сваливает это на меня, заявляя, что слишком далека от творчества, и отдает свои чаевые. А меня вполне устраивает жить на эти деньги. Их особо не на что тратить. Честно говоря, - возвращаюсь я к суицидальным рассуждениям, - я иногда боюсь повторения подобного. Парадокс в том, что я боюсь остаться одна, и во избежание этого предпочитаю ни с кем не сближаться. Не имеешь - не теряешь. А тут ты, свалился на мою голову.. и так же исчезнешь наверняка. Мне будет трудновато оклематься после такой встряски. А ты.. что я тебе? - Ты мне как луч света, осветивший последние месяцы мглы, - вздыхает музыкант. - Вряд ли лучи света загоняются, что их жизнь сама как мгла, - усмехаюсь я, и меня пробивает. - Меня почти ничего не радует, и осознание этого пугает. Мимо того, что меня ранее восхищало, я теперь порой и вовсе прохожу мимо. Даже музыку меньше слушать стала. Я увязаю в отупении и очерствении. Я сглатываю ком, заодно давая связкам передохнуть. Я никогда не озвучивала таких мыслей. Даже наедине с собой. И теперь по-новому все осознаю. - Я постоянно, по инерции, рвусь в какие-то походы, поездки и тому подобное, чтобы обрести счастье и гармонию, потому что я этим живу. Точнее, жила раньше, начитавшись битников. А теперь я со страхом думаю, что все это не имеет смысла. В конце концов, ты возвращаешься домой, и душный вакуум окутывает так же, как и до поездки. Пытаешься отвлечься на что-то вроде дневника или пленочной фотографии, но снова задаешься вопросом, какой в этом смысл и реальная ценность, и стопоришься. При чем я уверена, что не зажралась и подобные занятия не приелись и не опостылели. Если бы так было, то подобная девальвация была бы вполне объяснима, но здесь.. происходит нечто другое. Мы встречаемся взглядами. Я в очередной раз, уже без стеснения, внимательно вглядываюсь в его глаза. В холодном дневном свете их ледяная лазурность настолько необычно и неестественно яркая, что у незнающего человека вполне могло бы родиться сомнение, не линзы ли это. Я ловлю странный флешбэк из детства. Однажды, проезжая с отцом в автобусе, я испытала неподдельный ужас из-за парня, сидящего напротив. Мне очень смутно запомнились черты его лица, кроме глаз. С длинными ресницами, слегка раскосые.. и с радужками откровенно желтого цвета. Позднее я мучила отца вопросами, бывают ли такие глаза от природы, или это линзы или симптом какого-то редкого заболевания. Ответа я так и не нашла, зато на всю жизнь запомнила, как в венах стынет кровь от пересечения взором с такими глазами. Ощущение страха напополам с необъяснимым притяжением. И тут - снова. - Я думаю найти наконец нормальную работу по специальности, но в то же время сомневаюсь, мое ли это вообще. Может, я и зря корчилась ужом на сковородке ради красного диплома. Может, это не мое призвание, а мое призвание осталось просранным далеко позади. Такой поворот не туда, знаешь. А как свернуть на верный путь и есть ли он в принципе - непонятно. Ты наивно думаешь "вот когда-нибудь я его найду, и наступит полная сатисфакция", а потом понимаешь, что жизнь проходит сейчас, - Кобейн в ответ на мою неожиданную исповедь сочувствующе вздыхает. - В таких случаях, если не находишь железные аргументы о глубинном смысле того или иного действия, помогает удариться в гедонизм и убедительно отмазаться его главным принципом. Как говорится, весело и хер с ним. Я и сам себя не нашел, в том смысле, о котором ты говоришь. Но.. - Но когда тебе даже не весело - тут и гедонизм теряет смысл. - Именно. И тогда - пьяные жесты отчаяния. Я хорошо тебя понимаю... Тоже проходил через них. - Ты про тот железнодорожный переезд в шестнадцать лет? - Нет. Месяц назад, в Риме, - я удивленно вскидываю глаза на Кобейна. - Это была последняя попытка помириться с Кортни. Я улетел туда лечиться посреди тура, потому что меня свалил бронхит. Она приехала, я в очередной раз заговорил о разводе. Мы крепко поругались, она ушла. Я схватился за шампанское, решив, что лучшим вариантом будет просто погрузиться в сон. И запил им рогипнол, таблеток сорок. - Сорок таблеток?! - Я был зол и пьян. В моем видении то была просто горсть, - Курт легко пожимает плечами, как будто речь идет о приеме дротаверина, а не сильнейшего снотворного. - Пьяный жест отчаяния. Да и откуда мне было знать, что он так убойно реагирует с алкоголем. - Подожди. То есть это был скорее несчастный случай, чем желание убить себя? - Курт кивает. - А как же вся пресса, что пестрела кричащими заголовками.. - Они просто хотят, чтобы я умер, потому что это будет классическая рок-н-ролльная история. Желательно - в двадцать семь. Не знаю, удастся ли мне их порадовать, - язвительно хмыкает он, закуривая. - А оружие у тебя действительно есть? Кобейн задумчиво поднимает глаза к потолку и, последовательно считая на пальцах, безэмоционально начинает перечислять винтовку, револьверы и пистолет. Я с удивлением спрашиваю, каким образом ему удалось собрать целую коллекцию. - Не поверишь - съездил в магазин и купил. Но не все, конечно, часть через друзей. Власти запретили продавать мне оружие, мол, слишком жирно для одного человека, - он усмехается. Я искренне не понимаю, зачем оно ему. - Это очень неплохая защита дома. - От кого? Не война же, в конце концов. - Нас не так давно ограбили, прознав, что мы с Корт и Фрэн в туре. Ты вот никогда не задумывалась о том, что в любую минуту в твое жилище может вломиться ошалевший ублюдок? - Эм.. нет. Наверное, если бы это произошло, я с каменным лицом предложила бы ему завтрак. - Я тоже. Но есть те, за кого я в ответе. Правда, скоро мне станет некого оберегать, - его губы дергаются в попытке усмешки, но взгляд остается таким же печальным. - Чертов развод. Я пережил это, когда родители разошлись. Это на годы выбило меня из колеи. Я клялся, что когда заведу свою семью, история ни за что не повторится.. и что же получается? Все пришло к этому. Даже хуже, потому что Кортни вместо согласия на развод обеспечивает меня скандалами. Не понимаю, почему она так поступает, если сама же говорит, что ей нравятся другие мужчины, что Фрэнсис с ней гораздо лучше, чем со мной, и что я никчемный придурок, который не ценит деньги. Только если из-за них. Но если так, то это вдвойне неприятно. Обняв лодыжки, Курт склоняет голову на колени, едва заметно покачивая челюстью, видимо, подбирая слова. Решаю учтиво промолчать, дабы не сбивать его с мысли. Я постепенно снова становлюсь больше слушателем, чем исповедником, но так даже лучше. - А люди тем временем раздувают из меня чуть ли не идол всея поколения. И, что страшно, берут пример с самых дерьмовых черт. Вместо того, чтобы говорить о проблеме женских изнасилований, поддерживать хосписы или, на худой конец, девчачьи рок-группы - они тусуются с барыгами на заблеванных пустырях у реки. Они понимают гранж так. Даже дети.. - его голос дает слабину. - После нашего выступления в Мадриде я проходил мимо толпы слушателей. Мое внимание привлекли детские голоса. Меня окликали по имени и кричали что-то о том, как крут героин. Я обернулся и увидел, как они курят его с фольги и показывают мне большие пальцы. Меня убило нахер.* Сам концерт не помню. Я даже завязал после этого. Правда, вскоре вернулся к этому дерьму. - Но ты же не виноват, что люди так воспринимают. То, что они ударяются в подобное подражание деталям, игнорируя сущность - их проблема и заблуждение. Но никак не твоя, мне кажется. В конце концов, это только их выбор, ты их ни к чему не принуждаешь. - Я понимаю, но все равно чувствую себя ответственным за все это источником зла, - он обреченно разводит руками. - Но и это не последняя западня. В мае мы должны отправиться в очередной тур, а я просто не могу. Не хочу. Когда ты почти каждый божий день играешь одни и те же песни почти в одном и том же порядке, когда рок из любимого дела превращается в перемалывающую машину индустрии, а ты - в ее музыкальный автомат, ты начинаешь ненавидеть и музыку, и концерты, и собственные песни. Проблема в том, что Криста и Дэйва все устраивает, и я не знаю, как с ними быть. И вот это все - три кита, на которых держится мое отчаяние. Я не вывожу. И выхода не вижу. - А если распустить группу? - А что я скажу ребятам, оставив их без денег? "Играйте без меня"? У них нет сольников, Нирвана - единственный доход. Они классные музыканты и в теории могли бы уйти в другие проекты, но это дело не одного дня. Мне неудобно оставлять их с голой задницей, даже на время. - Западня, однако, - закусываю губу, ища, чем поддержать и что придумать. Хотя, вероятно, Курт сам много об этом думает, но решений не находит. Куда уж мне. - А еще этот город. Гребаный омут. Кстати, о переездах из Сиэтла - я всерьез думаю свалить, хоть и когда-то сознательно переехал сюда. Я думал - город Хендрикса, культурный оплот, дух великих деятелей и спокойствие. А на деле - ничего, кроме нечестных барыг, назойливых репортеров из местных газет, слякоти и дождей. "Зачем тебе наркотики, посмотри, как прекрасен город", - с издевкой перевирает Курт известный лозунг, глядя в окно. - Ну конечно, мать вашу. Я оглядываю лужи, и вдруг на ум приходит Ирландия. Там дела с погодой обстоят не лучше, но зато она скрашена мхами, листвой, миловидными домишками и причудливыми изогнутыми деревьями. Здесь же - только бездушные особняки, пустынная унылая набережная и холодные авеню. - А если серьезно, чем тебя удерживает героин? - Чувством Феникса, - усмехается музыкант. Я недоуменно приподнимаю бровь, и он, заметив это, продолжает. - Ты вводишь дозу, и все отметины в местах, куда ты кололся раньше - выше и ниже по руке - начинают адски печь. Пульс и дыхание при этом лихо замедляются, перед глазами стелется туман и ты уже думаешь, что умираешь. Но тут снисходит всеобъемлющая эйфория, и все тревоги растворяются в ней. Ты просто медленно и тяжело дышишь, в очередной раз оставшись в живых, и это высшее счастье. Но сама зависимость, конечно, то еще двоякое дерьмо. Кобейн прибито рассказывает, что, с одной стороны, наркозависимая знаменитость - практически элита общества. Ты можешь позволить себе и надежного дилера, и чистейшее вещество, и любое количество кайфа. С другой стороны, стоит оказаться без денег или в незнакомом городе из-за гастролей - и ты становишься человеком из самых низов. Ты идешь побираться к подросткам на улице или ищешь уличных барыг, с дрожью от ломки шатаясь по ночным подворотням. А ждать от них можно чего угодно - вплоть до подмены или разбавки стиральным порошком. Я откидываюсь макушкой на упертое в откос раскрытое окно и тяжело выдыхаю. Мне реально трудно даже уложить и переварить всю эту информацию в голове, как и полностью принять то, что напротив меня сидит такой светлый человек, живущий в таком мраке. Что уж говорить о каких-либо советах. - Наверное, я не смогу тебя понять, - наконец произношу спустя долгую паузу. - Мне достаточно того, что я могу выговориться, - отвечает он. - А то, что ты не понимаешь в этом плане, только к лучшему для тебя. Берроуз писал, что достаточно сотни инъекций, чтобы стать наркоманом. Не знаю, сколько сотен было у.. Я вдруг замечаю, как вдали, у входа на территорию дома, стоит некто в форме и вглядывается в окна. Скорее всего, Курта он не видит, но от этой потенциальной возможности я замираю. - Иди в комнату. - Что? - не понимает Курт, сбившийся от внезапного обрыва беседы. - Что там, черная Волга?*** - за попытку подшутить он тут же получает тычок в колено. - Быстро уходи, - твердо процеживаю сквозь зубы, не сводя глаз с приникшему к забору мужчине в фуражке. - Да что там? - Быстро, мать твою, - все еще стараюсь не меняться в лице и не повышать голос, чтобы не привлекать излишнего внимания, хоть и в висках леденеет. Кобейн с бурчанием поднимается и выходит из кухни. Проходит несколько долгих секунд. Наблюдающий человек делает шаг назад и внимательно оглядывается по сторонам, точно надеясь все же найти что-то. Вскоре он скрывается из поля зрения, и еще спустя пару мгновений я слышу шорох колес удаляющегося авто. Выдохнув, зову Курта обратно. - Там кто-то был, да? Как он выглядел? - Кобейн возвращается, садясь на прежнее место. В ответ нервно пожимаю плечами. - Как коп. И снова по твою душу. Меня-то точно никто не ищет. - Дерьмо... - вздыхает Кобейн, нервно закусывая ноготь большого пальца. - Надо прекращать ввязывать твой дом в проблемы с розыском и уезжать. И в скором времени, наверное, из города, но пока не знаю куда. Ты бы поехала со мной? - я в недоумении перевожу взгляд на Курта, но он выглядит слишком серьезным, чтобы это было шуткой. - Не знаю. Мне банально страшно. - Думаешь, мне нет? - выдыхает он сквозь дым. - Не знаю, что делать. Если уеду на машине - засекут ее, а если на такси - засекут меня. Хотя в любом случае ты со мной с ума сойдешь. - Я уже. - Гребаный тупик. Но уезжать надо, это точно. Может, ты все-таки..? Молчание. Кобейн бросает недокуренную сигарету за окно, обнимает колени и утыкается в них лбом. Спустя пару мгновений нащупывает мою ладонь и кладет себе на макушку, словно надеясь, что через это прикосновение я передам просветление и гениальные идеи. А я ловлю себя на ущербной мысли, что мне совершенно нечего даже сказать в ответ. Ни возразить, ни поддержать, ни согласиться. Может, я и могла бы помочь что-нибудь придумать, но точно не в нынешнем состоянии эмоциональной выпотрошенности, недосыпа и опьянения. Мне правда совсем не хочется с ним расставаться, но и ехать невесть куда, не имея никаких перспектив и гарантий - слишком большая дикость. Я совершенно не готова к подобным переменам и приключениям. Да и Кобейн, несмотря на все откровения, по факту остается мне почти незнакомым человеком, впрочем, как и я ему. Более того, из-за веществ и препаратов его поведение, в чем я уже с сожалением убедилась, порой непредсказуемо. Черт знает, что еще могут выкинуть люди под их воздействием, к тому же загнанные отчаянием в тупик. Нет. Это безумие. - Нет, Курт. Извини, я не могу. Без обид. - Забудь, это я так. Я понимаю, - музыкант поднимает голову и опускает мою ладонь с макушки, прижимая к теплой колючей щеке. Он устремляет венозно-голубой взор вдаль, где от ливня шумит молодая листва. - Я все понимаю... На миг в его глазах проскальзывает нечто, что заставляет сердце болезненно сжаться от сочувствия. Нечто, что можно было бы найти во взгляде загнанного зверя, или командира, увидевшего, как его армия разбивается подчистую, или душевнобольного, вдруг осознавшего свое необратимое сумасшествие. У кого-то, кому ты уже ничем не в состоянии помочь. Все, что ты можешь - лишь смотреть и сострадать. * * * От недосыпа и прочих не самых приятных организму факторов по коже пробегает мороз, и я в попытке заглушить его возвращаюсь к алкоголю. В какой-то момент наш долгий разговор почти сошел на нет. Паузы стали гораздо длиннее, чем реплики. Во-первых, мы банально устали напрягать голос и память, во-вторых - Кобейн, видимо, рассказал все, что хотел рассказать, а я не пожелала дальше ворошить собственное прошлое, но не из-за недоверия к Курту. Пускай некоторые неприятные куски просто останутся неозвученными, живущими лишь где-то на задворках сознания, не обретающими надо мной силу. Пусть это всего лишь речь, но кое-что мне не хочется материализовывать даже так. Я с сожалением замечаю, что Кобейн постепенно снова становится сам не свой. Дабы не прокуривать комнату, я все же попросила его дымить на кухне. Он ушел на перекур, и вот уже минут двадцать сидит там. Из кухни не раздается ни звука. Но я уже несколько опасаюсь его тормошить, припоминая ссору на пустом месте, произошедшую всего пару часов назад. Задержав дыхание, подношу стакан к губам и, запрокидывая голову, быстро его опустошаю. Как только я совершаю сдавленный вдох, глотку обжигает едкой горечью. Опускаясь по пищеводу, горящий ком спиртного угасает где-то под ребрами, я наливаю еще пару глотков и повторяю процедуру. Я подхожу к окну и вбираю в легкие свежий озоновый воздух. Снова охватываю взглядом чернеющие тучи, острые еловые макушки и темно-графитовые зеркала луж. Дождь так и не перестал. В Сиэтле - разгар весны, но больше пейзаж подобает концу сентября. Я перебираю в памяти последнюю пару недель, силясь вспомнить хоть один солнечный день, но вскоре оставляю попытки. Мой слух цепляется за телевизор, точнее, тягучий бас, что льется из него, и вскоре я узнаю любимых Joy Division. Different colours, different shades Over each mistakes were made I took the blame Directionless so plain to see A loaded gun won't set you free, So you say. Прекрасно, Йен, лучшего момента не придумать. "Дивизия развлечений", с ее ведущим мрачным басом, безнадежными текстами и замогильным голосом, всегда была для меня способом окончательно испортить и так плохое настроение, усугубить и так нахлынувшую меланхолию, усилить овладевшую мной апатию - словом, с гарантированным успехом помочь себе залечь на эмоциональное дно. We'll share a drink and step outside, An angry voice and one who cried: 'We'll give you everything and more', The strain's too much, can't take much more. Oh, I've walked on water, run through fire, Can't seem to feel it anymore. Мы разделим бутылку и уйдем. Замечательно. Я рывком выключаю звук. Все же решив проведать того, с кем разделила выпивку, тихонько захожу на кухню. Кобейн зачем-то плотно занавесил окно, и коричневые шторы погрузили кухню в теплый полумрак. Навалившись грудью на стол, он упирается лбом в лежащую впереди правую руку. Левой он зажимает у костяшек тлеющую сигарету и вяло перебирает светлые пряди на макушке. Жалостливое желание обнять оказывается сильнее всех опасений быть отвергнутой или вновь нарваться на грубость. Пусть будет хуже потом, но только не в этот миг. Хотя Курт наверняка сказал бы на такое, что я мыслю, как наркоманка. Зайдя за ссутуленную спину, наклоняюсь и обвиваю ее руками. - Курт. Он не отвечает, но и не совершает отталкивающих телодвижений. Легонько проскользив кончиком носа по выступающим на шее позвонкам и едва коснувшись ее губами, снова окликаю по имени, но и за этим не следует никакой реакции. Перекрещивая руки и поднимая к его ключицам, чуть сжимаю объятием. Соприкосновение дает почувствовать, что его бьет мелкой дрожью. Я с беспокойством выдыхаю и присаживаюсь на табурет через угол. - Да что с тобой? Сигарета в пальцах истлела, и столбик пепла упал на волосы, но Кобейн остается таким же застывшим, как скульптура. В момент, когда я уже перестаю сомневаться, что и на сей раз останусь без ответа, Курт неожиданно поднимает голову, и я с испугом отмечаю, что он изменился в лице. Даже в тусклом свете ясно различимо, что он мертвенно бледен, а нос и глаза, напротив, покраснели. - Меня начинает ломать, - надтреснутым голосом произносит он чуть ли не со слезами на глазах и, исказившись болезненной гримасой, со стоном закрывает лицо упертыми в стол руками. Я теряюсь, на ходу трезвея и силясь сообразить, что делать с новой проблемой, судя по виду музыканта, выступающей на первый план. Но мои познания в области наркотиков минимальны. Точнее, их нет вообще. Все, что я знаю о ломке - что это нечто труднопреодолимое. Насколько она мучительна и почему - почти без понятия. - Ты не можешь это перетерпеть? - Нет, никак. Мне придется уходить. Ты не представляешь, что вскоре начнется, если я не уколюсь снова, и я очень не хочу, чтобы ты это застала. По идее мне надо было уколоться еще под утро. Дерьмо.. я так ненавижу это, но мне приходится снова и снова, - я даже не знаю, что ответить. Мне почти физически больно на него смотреть. - В бутылке осталось еще немного. Это поможет? - Только если на полчаса, чтоб успеть нормально уехать, - я обреченно выдыхаю. Неужели все сейчас неожиданно закончится, вот так просто? Зайдя в комнату, беру ром и стакан и возвращаюсь к Кобейну. Проигнорировав стакан, он берет бутылку и допивает ее из горла. Он шмыгает заложенным носом, словно у него начался насморк, и утыкается лбом в стол. - Господи, Курт. Что я могу для тебя сделать? - Застрелить, - глухо доносится из-под светлых лохм. На нижние веки наваливается тяжесть из-за подступающей влаги, и я поднимаю глаза к потолку, стараясь отогнать слезы. Кобейн вдруг поднимается и, нетвердой рукой проведя по моему плечу, проходит мимо, в коридор. Его шаги слышатся то в одной комнате, то в другой. Вскоре до меня доходит, что он собирает вещи. Наконец он появляется в проходе, держа в охапке тетрадь и гитару. Я снимаю с себя шерстяную кофту, чтобы вернуть, но он качает головой. - Оставь себе на память. Пойдем на улицу, пожалуйста, мне чертовски жарко, - по голосу понятно, что ему трудно даже разговаривать. На память. Оставить на память. Он предполагает, что мы больше не сможем увидеться? Или сам так хочет? Всеми силами стараясь не зацикливаться на этих догадках и не разрыдаться от того, что все происходит слишком неожиданно и скомканно, направляюсь в прихожую и накидываю на себя ветровку с капюшоном. Черт. Он мог бы побыть еще, если б не гребаная непонятная ломка. Неужели с ней совсем ничего не поделать? Мне остается только верить. Пока я туже шнурую кеды, он ходит по гостиной, наверное, разыскивая пачку сигарет. Он надсадно закашливается, но больше это напоминает рвотные позывы. Господи. * * * Я сижу на холодном капоте Вэлианта. Погода совсем разбушевалась. Ливень усилился, а хмурые тучи сомкнулись еще плотнее над и без того угрюмым городом, придавая воздуху неуютную синеву. Но на самом деле, Кобейну пасмурная фантасмагория только на руку. На улице ни души, и у него есть шанс проехать по району незамеченным. Впрочем, прощаться со мной он не особо спешит, дымя уже третьей по счету сигаретой. Постоянно шмыгая, он щурится от света и ходит из стороны в сторону. Наверное, обдумывает, куда сейчас поехать и что делать дальше. Он глубоко затягивается, и я замечаю, как дрожат его костлявые руки, сохраняя болезненный синюшный отлив. Бледное лицо сейчас не имеет никакого выражения. Думаю, он уже слишком высосан в плане эмоций. Да и я. Ожидание встречи знакомо всем. Но черт возьми, какое же странное чувство - ожидание расставания. Особенно тогда, когда категорически не хочешь отпускать человека. Но почему я на грани истерики? Влюбилась? Не знаю. Привязалась? Могло ли это произойти так быстро? А может быть, зацепилась лишь из-за одиночества? Ведь утопающему без разницы, за какую палку он хватается в попытке спастись. Но эти аналитические потуги - дурацкие попытки успокоить саму себя. Найти оправдание. Разобраться в причинах, чего сделать всерьез я в эту минуту все равно не в состоянии. Да какая к черту разница, что произошло и какое имеет определение, если трясет меня здесь и сейчас. Я подхожу к Кобейну и обвиваю руками торс, упираясь лбом в худое плечо. В ответ он неловко приобнимает за плечи и принимается перебирать волосы. На меня накатывает нечто, и я перестаю о чем-либо думать. Мной овладевает навязчивое дерьмовое предчувствие, и накатывает страх. Не сожаление, что Курта нужно отпустить, не печаль, не тоска. Всеобъемлющий, неподдельный, необъяснимый страх. Боль в пальцах, влага на щеках и собственные всхлипы приводят меня в чувство. Я замечаю, что с силой сжимаю ткань Кобейновской футболки. - Эбби, я хочу тебя попросить. Не зацикливайся на мне, ладно? Я не знаю, что со мной будет. Ты меня не вынесешь, поверь. Даже я сам себя не выношу. - Но я уже не хочу тебя терять. - И я тебя. Но мне нужно уехать, и еще решить пару дел. Я не могу сказать точно, когда мы еще увидимся. Прости, что так вышло. Я поднимаю голову, оглядываю его лицо, неосознанно задерживаю взгляд на губах. Повисает неловкая пауза. Кобейн задумчиво смотрит на меня, но спустя пару секунд все же целует, будто заглаживая вину. Смутившись, отстраняюсь и опускаю голову на плечо. Он едва ощутимо целует в шею, покалывая щетиной кожу, и стискивает объятия. Боже, зачем мы это развели. Возможно, без этого сейчас было бы легче. - Прости, что я не смогла тебе ничем помочь. - Это ты меня прости. Я в вечном долгу перед тобой. И прости, что это все, что я могу сказать. Я высвобождаю руки и обвиваю его шею, на что он крепко-крепко обнимает за талию, так, что у меня сбивается дыхание. Я неконтролируемо всхлипываю, и он в попытке успокоить едва ощутимо гладит по волосам. Мы стоим так, по ощущениям, несколько минут, после чего он плавно ослабляет хватку и слегка отстраняется, заглядывая в глаза. - Goodbye my friend, its hard to die****, - пропевает он известные строки, заправляя мне за уши растрепавшиеся пряди. Кобейн бегло касается губами моих, и распускает объятие, напоследок проводя рукой вниз по моему предплечью. Наши ладони соприкасаются, коротко сжимаются и размыкаются. Я тяжело вздыхаю. Он пятится к машине, не отрывая взгляд. Я спохватываюсь, что он не записал мой номер, и спрашиваю об этом. - Я запомнил, какими цифрами ошибаться, чтобы попасть на тебя. Постараюсь набрать вечером, - Курт поднимает руку в знак прощания и садится в машину. Круглые фары Вэлианта разрезают воздух двумя струями желтого света, двигатель начинает рычать. Кобейн разворачивает машину к выезду и, кивнув мне, уезжает вдаль. Я стою, как вкопанная, до тех пор, пока машина не скрывается за поворотом на трассу. Вот и все. Разбитая эмоциями, опьянением и усталостью, доползаю до дома. Только сейчас я замечаю, с каким трудом на самом деле держусь на гудящих ногах. Помещение встречает меня спертым прокуренным воздухом, и после всего произошедшего кажется каким-то чужим. Кухня залита коричневым полумраком, телевизор безумно воцарился на полу, радио нет на привычном месте, зато повсюду кучи окурков. Полный бедлам. Однако дом претерпел и невидимые глазу, но гнетущие неопределенностью трансформации. Кажется, будто переменилась и атмосфера. Как в чернобыльских лесах, что после знаменитой катастрофы не стали менее зелеными, но насквозь пропитались незримым духом бедствия. Необязательно знать, что произошло там около десяти лет назад, чтобы его ощутить. Еле сняв с себя сырые джинсы, толстовку и кеды, дохожу до кровати и залезаю под одеяло. Меня ощутимо знобит, и это заставляет осознать тот факт, что все время прощания мы стояли под холодным дождем и неслабо вымокли. Я в ступоре устремляю взор в люстру. В доме абсолютно тихо и безжизненно, что уже кажется непривычным. Мой слух не режет ни один звук. Я снова совершенно одна. Дрожь от холода и сырости идет на убыль, я понемногу отогреваюсь, и зрение теряет фокус - люстра начинает плыть в глазах. Все мышцы и части тела охватывает чудовищная слабость, веки закрываются сами собой. Над попытками проанализировать все случившееся за последние сутки, не успевшими даже начаться, берет верх сонливый гул в голове. Я постепенно забываюсь сном. Не погружаюсь в тревожные урывки дремы, как это было в ночи бок о бок с бессонницей (и особенно - в последнюю), а наконец впадаю в настоящую отключку. Наверное, сейчас именно это больше всего необходимо перегруженному мозгу и телу, и я не смею препятствовать. Остается только надеяться, что меня разбудит звонок Кобейна. Чертова, мать его, Кобейна, что спонтанным появлением и таким же спонтанным исчезновением переворошил все. Мое жилище, мое сердце и мою жизнь. *Заглавная песенка известного альбома прог-рок группы Rush. Ребята относятся к эпохе, как говорится, галимых восьмидесятых, на смену которым пришла как раз-таки Нирвана и иже с ними. Но мне, честно сказать, безумно впирает их творчество. **Если верить рассказам Кортни, этот случай действительно был, и Курт говорил ей об этом, плача. ***черная Волга - польская городская легенда о похищении людей. По разным версиям, машиной управляли священники, вампиры, сатанисты или даже Сатана. Окно открывалось, прохожим задавался вопрос, который час, они подходили к машине и насильственно попадали внутрь. Похищенных (Полли, Мэри Келли, называйте, как хотите) пускали на органы и кровь. ****строчка из "Seasons in the Sun", наиболее известной в исполнении Терри Джекса. Кобейн неоднократно перепевал ее на концертах.