Ты не один

      Меня зовут Жан Кирштайн. Я кадет из 104-го кадетского корпуса города Троста. Города, который лег в руинах после нападения. Города, по которому ураганом прошлась та опустошающая мощь, против которой мы бессильны.       Я в этом еще раз убедился, столкнувшись с ней лицом к лицу. В тот самый момент в моей голове будто вспыхнули слова этого идиота о том, что мы должны пытаться-стараться-действовать-убить-их-всех.       Но слова ничего не стоят, они просто утонули в агонии борьбы за жизнь тех, кто говорил о борьбе за свободу. Вот они, их собирают по всему городу – эти люди, наверное, верили, что выживут. Верили, что завтра проснутся в теплых постелях где-то в казарме, и все окажется страшным сном. А теперь… лежат в повозках, тихие, молчаливые.       Слово сильно до тех пор, пока не приходят те, кто не умеет говорить. Те, кому важны другие звуки человеческого тела – предсмертный отчаянный вопль, хруст костей на зубах, мягкий чавкающий звук разрывающейся плоти.       Но город будет жить. Он заплатил дань смертями людей и ненадолго оставлен в покое. Человечество зализывает раны, разводит погребальные костры и смывает слезами кровь с мостовых. А я возвращаюсь в казармы.       Странно, что вроде бы ночь, и вокруг снуют люди с фонарями. Все одинаковые – фартуки, маски, перчатки. Все обезличены перед лицом трагедии. А я ясно вижу каждую улицу и каждый дом, словно просто дождливый день. И все серое: кровь на стенах, трупы, лица, глаза, дома. А над ними – как будто и не небо вовсе, а низкий однотонный потолок, в котором тонут покатые черепичные крыши. Если светло – зачем им фонари?       Город наполнен звуками. Сдавленные рыдания, тихие приказы, молитвы, цокот копыт, скрип колес повозок, шуршание ткани. В этом гомоне я не слышу собственных шагов. Они не замечают меня, не видят, как я быстро прохожу по улицам. Наверное, это хорошо. Мне не хотелось бы тут задерживаться, в казармах меня наверняка уже давно ждут.       Ждет Марко. Я точно знаю, что ждет – он мой друг. Ждет Конни – мы с ним на днях планировали одну веселую шутку над Райнером. Он, кстати, тоже ждет. И этот его высоченный дружбан. Ждет, небось, даже Йегер, чертов дурак со своими идеализированными глупостями. И мне очень хочется верить, что ждет и Микаса.       Уже не надо ждать, ведь я вернулся. А в казармах – так же светло, хотя все уже спят. Или делают вид, потому что я знаю, что уснуть невозможно. Они просто лежат, глядя вверх, и перед их взорами, на потолке, словно на грифельной доске, рука ужаса вырисовывает картины прошлого дня. Если бы я закрыл глаза хоть на минуту – я бы увидел то же самое.       Но я будто застыл у проклятой двери, глядя в темноту и вслушиваясь в звуки чужого дыхания. В чьи-то негромкие всхлипы. Армин, конечно же. Он что, еще жив!? Да моя столетняя бабка маневрировала бы лучше, чем он!       О, Марко! Я вижу, как он тихонько крадется к чужой постели. Скользит, почти бесшумно к рыдающему комочку на противоположной кровати и забирается под одеяло. Мой милый добрый благородный Марко! Я уверен, он найдет слова утешения – он уже что-то ободряюще шепчет.       Армин Арлерт потерял друга. Конечно, это был херовый друг с очень странной, как выяснилось, способностью, но… не думаю, что этот юродивый цветочек действительно заслужил все это. А Микаса? Эта девушка достойна намного большего: например, меня.       Рыдания стихают, но Марко и не думает возвращаться в нашу кровать. Он остается спать в обнимку с Армином. Марко хороший, чуткий, добрый… он всегда помогает другим. А мне сейчас не нужна помощь, мне нужно только понять…       Почему так светло? Почему вся казарма исчезает в густом, словно утренняя каша, тумане? Эй, Марко! Марко!!! Армин! Райнер! Конни! Кто-нибудь!

***

      Это было бесконечное пространство, но одновременно с этим – тесное. Загроможденное кучей ненужных предметов: мебель, книги, какие-то доски. Над головой было голубое небо, под ногами – сырая земля пшеничного поля. Шафранно-желтое огромное озеро, по которому ветер гонял темные волны, разбивающиеся золотым всплеском о торчащие тут и там предметы.        Я никогда прежде не видел ничего столь огромного. Все вокруг меня всегда было ограничено – комнаты, площади, поля. Будто я всегда знал, что все эти пространства и помещения так или иначе конечны. Стеной Сина. Стеной Роза. Стеной Мария. А здесь… не было стен, словно в сбывшейся мечте одного придурка. И эта свобода, заполненная кучей бесполезного хлама, пугала меня сильнее, чем выпускной экзамен.       Наверное, я просто сплю. Свалился без чувств на кровать, едва добравшись до казармы, и теперь мне снится всякая чушь, вроде этих полей, хлама и… женщины. У нее были длинные черные волосы, развевающаяся на ветру легкая юбка, изящная фигура и тонкие руки. Она стояла ко мне спиной, но я был уверен, что это… — Микаса!       Она повернулась. Нет, не Микаса. Но у нее знакомое лицо. Будто виделись где-то однажды. Наверное, в таких же странных снах, просто я забыл об этом, когда проснулся. И этот я тоже забуду, он растворится в грубой команде «подъем» поутру. И не будет больше ни ее волос, ни ее рук, ни ее мягкой улыбки. — Меня зовут Карла, малыш. — Что? «Малыш»!? Да мне пятнадцать, я пережил оборону Троста, отбил его у титанов и тут какая-то домохозяйка в фартучке мне «малыш»! Малыш у Йегера в штанах, а я Жан Кирштайн… уже можно даже сказать, что из военной полиции!       Может, я и был резковат с ней, но это мой сон и никто не имеет права оскорблять меня в нем. Даже взрослая женщина. Ведь это мое воображение создало ее. — Нет, ты не пережил оборону Троста… - печально улыбнулась Карла, подходя ближе, - ты умер, Жан Кирштайн. Ты умер и оказался здесь, в этом странном мире.       …с этой странной женщиной. Прав был однажды Шадис – чем красивее баба, тем она тупее. А Карла была фантастически красива, хотя и старовата. И не надо вслушиваться в ее болтовню, надо просто любоваться трепетанием ее мягких волос на ветру, движением ее губ, взмахами густых ресниц. Не надо понимать ее слова – надо просто слушать ее божественный голос, что как праздничный колокольчик звоном разливается в воздухе.       Карла продолжала говорить, интонации становились все грустнее, все тише. Она говорила о том, что отсюда мы сможем попасть только в прошлое, снова и снова становясь свидетелями своих же воспоминаний. Но выхода в настоящее отсюда нет. — Враки! Я проснусь и будет! — Самое глупое из заблуждений – это то, что смерть – просто бесконечный сон, - ответила Карла, - смерть – это смерть. Конец существования. Точка в конце предложения.       Глупая женщина! — Если я умер, то какого хрена я… такой живой? — Ты не живой, Жан. Ты – существующий в чьей-то голове. Кто-то «держит» тебя, так же, как и меня. Он не может забыть того, каким ты был. Мой муж рассказывал мне о подобном. О том, как люди с ампутированными конечностями продолжали ощущать их. Как на культе ноги, отрезанной до середины бедра, пациенты чувствовали шевеление пальцев и боли в коленях при плохой погоде. Это просто фантомная боль. Только у кого-то ампутировали… всего тебя.       Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. — НЕТ!       Я кричал. Я был зол на эту женщину и больше всего на свете мечтал проснуться. Сейчас все случиться: я открою глаза, рядом Марко сопит, подушка колючая, одеяло сбилось… Я проснусь! Прямо сейчас! В своей казарме! В Тросте! И не будет ни бабы, ни поля, ни ее чертовых волос, от которых не оторвать взгляда. ПРОСНУСЬ!       Поле разверзлось огромным провалом, в котором исчезла рожь, мебель, книги и небо. Пространство как будто взорвалось вовнутрь, замкнувшись на мне. Все заволокло странным зеленоватым дымом с тошнотворным запахом гниющей плоти.       Спустя секунды я увидел город. Он будто вырос из прозелени тумана: стены, разбитые окна, залитая кровью узкая улица и солнце, невыносимо яркое и раздражающее. Я увидел их.

***

— Конни! Марко! Армин!       Не слышат. Куда-то смотрят… туда, где опершись спиной на стену, сижу… я. Смотрят, не веря в то, что видят. В то, что это мое тело – разодранное, уничтоженное, гниющее. Марко мелко трясется, Армин всхлипывает, а Конни белее муки. — Вы можете назвать его имя?       Марко не может назвать. Не может произнести вслух сочетание звуков, которые значат для него слишком много. Не может сопоставить живое звучание имени с мертвым телом на брусчатке. Он просто падает в чьи-то цепкие объятия, закатив глаза. Не может. Не верит глазам. Не послушает разум. Не останется в сознании. — Марко… Марко…— тихо шепчет Армин. — Его зовут Марко? — уточняет женщина с блокнотом.       Конни выдыхает, резко и шумно, а потом… смотрит на меня. Не сквозь, не в ту же сторону, а именно на меня. В тот момент, когда мы встретились взглядами, я зачем-то ему киваю. Потому что я думаю, что проснулся. Что тело в крови – не мое, там же нет половины лица и руки. А у меня есть рука, есть лицо, голова, я же здесь, ну парни, ну что вы?! — …его зовут…       Меня зовут Жан Кирштайн… и я мертв.