Ты не один

— Ты не должен так делать! – Карла была зла на меня, а я так и не понял, за что.       Вроде, она говорила о том, что мы не можем попасть в настоящее, а у меня это очень даже хорошо получилось. Тогда почему она злится? — Это нельзя! – воскликнула она.       Пространство на этот раз было другим, хотя цвета сохранились: желтый песок, голубая бесконечность водной глади. Я, кажется, слышал о том, что море – это бесконечные запасы соленой воды, но не помню, кто это сказал.        Он идиот, в любом случае.       Чушь собачья все это! Соль дорогая - значит, ее мало и, если бы этот ресурс присутствовал в таком количестве, как в «море» – ее раздавали бы бесплатно. Этот глупый мир – всего лишь порождение чьей-то больной башки. И не может быть , чтобы воды было так много, что водоем тянется до самого горизонта. Это просто фантазии. Бред. Бессмыслица.       Но море было. И оно было соленым – это чувствовалось в ветре горьким привкусом чьих-то слез. Наверное, Арлерт нарыдал, оплакивая меня. — Да почему!? — Нельзя и все!       Бесит такой ответ! На самом деле можно все. Нет такого понятия, как «нельзя», есть только недостаток технических средств. Ну, или кишка тонка. Это наши единственные ограничители – моральные.       Глупо это, когда «нельзя и все». Нельзя воровать, убивать, выходить за стены, но кто-то делает даже такое. Значит, на самом-то деле можно. Только вот последствия… Полиция поймает? Титаны съедят? Можно все, но на свой страх и риск. Только рисковать мне нечем – у меня ничего не осталось. — Самое ужасное, что могло бы случиться со мной, уже случилось, — ответил я, — и от того, что я вышел каким-то образом в мир живых, я мертвее не стану и живее – тем более. Можно, конечно, просто болтаться тут и коротать вечность, пересчитывая чертовы ракушки, но… разве ты сама не хочешь знать, как живут те, кто еще живут? Разве у тебя не осталось никого по ту сторону?       Карла молчала. В ее темных глазах стояли слезы. Я и сам бы расплакался с ней вместе так же, как рыдает сейчас весь мой кадетский корпус. Но им не понять. Они потеряли меня, я же потерял весь мир.       Это у них будет первая любовь. Первое свидание. Первый бокал вина. Кто-то другой будет драться с Йегером, потому что бесит эта сволочь, кто-то другой сорвет первый поцелуй с губ Микасы, кто-то другой станет лучшим другом Марко, кто-то другой придумает новые шутки с Конни, с кем-то другим Саша разделит краденное из офицерских запасов мясо. Это мог быть я. Точнее… уже не мог. — Жан, — тихо позвала Карла, — я знаю, как тебе больно. Там осталось так много того, за что ты держался. Так много тех, с кем ты был рядом. Но если ты действительно их любишь – ты должен сам отпустить их. Каждое твое возвращение будет причинять им боль, потому что ты вернулся не живым. Напоминать им о себе – значит ковырять раны в их сердцах. Останься здесь и однажды они забудут о тебе. Раны срастаются, время все лечит… — Нет!       Я не хочу быть забытым! Я не хочу превратиться в запыленный портрет с черной лентой на мамином комоде! Я не хочу стать просто именем в списке погибших! Мне нужно большее – мне нужно видеть их всех, чувствовать каждого, смотреть в их глаза, быть рядом. Я не хочу, чтобы меня просто вычеркнули из жизни и отправили в утиль! Я существую! Я мыслю, значит, я не мертв. — Я возвращаюсь в казармы! — Жан, пожалуйста, не надо!       В этот раз меня почти оглушило, когда я раскинул руки в стороны, преображая пространство вокруг себя. Море и песок обратились в зеленую дымку, из которой вылепились стены, окна, пол, потолок и столы. Я вернулся к ужину.

***

— Эрена будут судить…       Микаса. Расстроенная, строгая, красивая. Моя Микаса, которой почему-то не все равно на гребанного Йегера! Она только за него переживает, ей насрать, что я умер. Или нет… Или она знает, что я тут, рядом и не хочет, чтобы ее слезы меня расстраивали.       Слабое утешение.       Ей всегда было плевать на меня, зря я вообще старался. Убил столько времени и сил, чтобы завоевать внимание девушки, для которой я – пустое место. Она так и останется недостижимой мечтой, сумрачной принцессой моего воздушного замка.       Но теперь… я могу ее поцеловать. Она не возразит и не откажет. Я могу побыть в ней почти так, как мне давно хотелось. Могу наклониться ниже, почувствовать, как сквозь меня скользит по ее мягким губам теплое живое дыхание. Как на мгновение она замирает, удивленно распахнув глаза.       Она почувствовала?       Нет. Она ежится от холода, кутаясь в шарф. — Наверное, сквозняк.       Я не сквозняк! Я тот, кто украл твой первый поцелуй, Аккерман!       Только она не поняла… ничего не поняла. Она видит не меня - только Армина, помешивающего свой жиденький овощной супчик. Она слышит не меня - только гул столовой и грохот ложек по тарелкам. Микаса видит других кадетов, двери, стены, окна, столы, стулья… все, кроме меня. Как будто бы я снова жив и она, как прежде, меня не замечает.       Даже эта сопливая ромашка Арлерт может ее потрогать. Он ведь это и делает – берет ее за руку, заверяет, что все будет хорошо. Крадет у меня ее прикосновение. Крадет у меня ее нежные пальчики, зажатые между его мерзких ладошек. И дыхание, которым он согревает ее руки - тоже могло быть моим.       Ненавижу тебя!       Плошка с супом, резко подпрыгнув, переворачивается, и горячий бульон заливает белые форменные штаны. Микаса перегибается через стол, Армин пискляво извиняется и бормочет что-то о собственной неловкости. Он весь в супе, черт его дери! Он обжегся! И это… это сделал я…       Зачем? Что я наделал? Почему все опять исчезает? Я хотел сделать ему больно… Армин… Армин не виноват в том, что я уже не могу прикасаться к ней так же, как он. И никогда не смог бы, даже будь я жив. Он не виноват. Кто виноват? Почему все опять исчезает? Почему снова этот зеленый туман? Нет! Я хочу остаться!