Осколочное ранение

Вначале было сложно. Все эти выматывающие тренировки, сердитые окрики старших, страх исключения из Кадетского Корпуса, наконец, незнакомая обстановка и чужое окружение — всё это вызывало растерянность и тоску по дому. Правда, язык у Конни Спрингера был неплохо подвешен, он знакомился и сходился с людьми легко и без стеснения. Это городские, вроде Жана или Армина — себе на уме, а для деревенского мальчишки Конни всё было просто. Мир вообще казался ему простым и понятным. Вот, к примеру, их дружба с Сашей Браус. Они быстро поладили, а общаться с жизнерадостной, смешливой и чуточку робкой девчонкой оказалось очень просто. Просто идеально, если честно. От неизбежных в дружбе перепалок до дурацких шуток, понятных только двоим — они всегда находили правильные слова. А если не находили — что ж, помолчать вместе тоже было славно. Не то, чтобы они с Сашей все время проводили вместе или понимали друг друга с полуслова, вовсе нет. Но их всё равно принимали за пару. Конни только негодующе фыркал. Сашка — это ведь лучший друг, верный товарищ, его почти-сестра. Был, конечно, момент, когда он мог бы в неё влюбиться — почему нет? Неправы были те, кто считал, что Конни просто-напросто не видит в подруге девушку. Напротив, простой деревенский парень, он умел оценить и большие блестящие глаза, и копну медно-каштановых волос, и отточенные, грациозные движения прирождённой охотницы — красоту естественную, неприкрашенную, дикую. Вот только Саша Браус была больше, чем просто симпатичной девчонкой. Конни понял это особенно отчётливо тогда, когда мир перестал быть простым и понятным. Когда оказалось, что его дом, его деревня — разрушены, а все, кого он знал и любил — обращены неведомо кем и с какой целью в титанов. Пока мир разваливался на части, Конни старался держаться. Не хотелось окончательно сорваться на глазах у израненного командора Смита, майора Ханджи или капрала Леви, или других старших офицеров. Он солдат, разведчик, он пережил Трост и провальную вылазку за стены — разве не сломалось уже всё, что могло в нем сломаться?.. И Конни сорвался — той ночью, когда они с майором, наконец, присоединились к товарищам в маленьком ветхом домике с соломенной крышей. Его сослуживцы рано отправились спать — на Конни, сидевшего за столом с помертвевшим, пустым взглядом, страшно было смотреть. Армин, Эрен, Жан, девочки — никто из них не решился ни заговорить, ни остаться с ним. Саша — осталась. Капрал, правда, тоже посидел с ними немного, но потом, обменявшись с девушкой долгим, пристальным взглядом, молча ушел к себе. Что-то в Сашиных глазах убедило его, что это правильное решение. … После Конни не верилось, что он действительно пережил ту ночь. Нет, он даже не рыдал — выл, как смертельно раненный зверь, и проклинал всё на свете, всё простое и понятное, изо всех сил вцепившись в Сашину руку. Тогда ему казалось — только это тонкое запястье и удерживает его на краю бездонной пропасти, на границе беспросветного мрака. И он из последних сил впивался ногтями в её кожу, оставляя пятна и кровоподтёки. Саша не отдернула руку, даже когда запястье побелело и онемело в судорожно сжатых пальцах. Саша не сказала ни слова за всю ночь — не утешала, не убеждала, не обещала, что станет легче. Саша не сомкнула глаз до самого рассвета — пока он не выбился из сил в своём горе. И когда мир обрушился, оказалось, что без опоры Конни всё же не остался. Сашка, его друг, товарищ, почти-сестра, его не-любовь, наутро прикрывала рукавом рубашки синие отметины на запястье, а он знал, что вот эта тонкая, но удивительно сильная рука всю ночь удерживала его у самого края пропасти — и удержала. Тем обиднее, что Конни не мог ответить Саше тем же. Когда-то давно, ещё в Кадетском, когда он мог бы влюбиться в Сашу, она доверчиво призналась ему, что ей нравится один парнишка, их однокурсник — Жан Кирштейн. Конни принял это легко и спокойно. Жан, в сущности, неплохой парень, да и лучший друг, Марко, хорошо на него влияет. Смотреть на Сашку, сияющую, непривычную, счастливую своей влюблённостью, было радостно. Вот только Жан Кирштейн оказался абсолютным, беспросветным идиотом! Он увивался за равнодушной Микасой, восхищался ещё более далекой Кристой (в такие моменты Конни с Имир ненавидели его вместе), показушничал и вёл себя, как эгоистичный баран — Жан не замечал ни искрящегося Сашиного счастья, ни его причины. Зато замечал тысячи незначительных слабостей, над которыми можно посмеяться и которыми можно попрекнуть, когда у самого настроение паршивое. Саша безропотно и беспечно усмехалась, иногда — по-детски возмущалась и спорила, порой — жалко оправдывалась. Несколько раз даже ревела у Конни на плече, тайком, за бараками, чтобы никто посторонний не увидел её слабости. Надо же, плакать на тренировке, перед сослуживцами и командирами — не стыдно, а от несчастной любви… Гордая маленькая охотница. Конни злился и обижался на Жана. Не раз и не два собирался ему врезать хорошенько, особенно в те минуты, когда на его рубашке расплывалось мокрое солёное пятно. Конни надеялся и верил, что вот треснет этого болвана обломком стены во время вылазки — и он, наконец, резко поумнеет, заметит и ответит взаимностью такому славному, искреннему человечку, как Сашка. Даже после пьяной выходки Жана в таверне, Конни всё ещё не терял надежды. Врезал, конечно, но это не страшно: во-первых, заслужил, а во-вторых — давно уже руки чесались. Вот только, даже после разъяснительной беседы с Жаном ничего не изменилось, а если и изменилось, то только в худшую сторону. Сашино влюблённое счастье меркло, покрывалось ржавчиной, приносило страдания. Жан опять вёл себя, как дурак. Конни решил, что количество осколков слов, действий, а главное — бездействия Жана просто достигло критической отметки. Саша была ранена давно, постоянно терпела боль, привыкнув к ней и почти уже не замечая. Саша нуждалась в лекаре, хорошем, честном, понимающем врачевателе — таком, который сумеет вылечить это её осколочное ранение. Был в его деревне один дядька, бывший военный, из-за ранения отправленный в запас. Его часто мучили боли от множественных осколков, некогда впившихся в тело во время сражения — мучили так же сильно, как воспоминания о пережитом. Так вот, ему повезло — он полюбил женщину из их деревни, и она, лекарь по профессии, во всех смыслах вылечила, выходила его. Конни часто видел их, идущих вдвоем по широкой деревенской улице — спокойно-счастливых, умиротворённых, уверенных. Старые раны напоминали о себе лишь едва заметной хромотой, да нытьем в дождливые дни. Вот и Саше нужен был такой лекарь. Нужно было время, чтобы раны затянулись и беспокоили только изредка, только мимолетным воспоминанием — в пасмурные и хмурые дни. Простой мир, в котором то, что Саша и Жан должны быть вместе, было понятной и непреложной истиной, был разрушен. Конни, правда, жалел, что так вышло. Всё было простым и оставалось простым долгое время. Учись охотиться — чтобы выжить. Находи добычу — чтобы самому ею не стать. Заботься о «своих» до последнего вздоха — как волки оберегают свою стаю до последней капли крови. Следуй своим инстинктам, доверяй чутью — однажды это спасёт твою жизнь. Будь сильным и стойким, будь хитрым и ловким, будь преданным и смелым — и смирись с тем, чего не можешь изменить. Не останавливайся — только движение означает жизнь. Таким нехитрым правилам обучали всех детей в Даупере, так училась и Саша Браус. Мир вокруг был понятным и простым в своей сложности. Саша училась принимать всё, что он мог ей предложить. Законы её привычного, утонувшего в густой зелени лесов мира действовали и на выжженных солнцем, выбеленных песком тренировочных площадках Кадетского Корпуса. Жизнь была движением и охотой — Саша принимала любые наказания и тяготы обучения, как должное. Пробежать бессчетное количество кругов вокруг казарм? Если такова цена добычи, а значит, жизни, то Саша не против. В конце концов, выживать — это именно то, что она умеет лучше всего. Определить круг «своих» людей тоже было легко. Нет, она, конечно, тянулась практически ко всем — доверчиво, как привыкла относиться к жителям родной деревни. Но были те, особенные, свои до последней капли, которых она любила, к которым была накрепко привязана. В первую очередь — Конни Спрингер, лучший друг и брат по духу. Вместе они… да всё вместе — дурачились, учились, отлынивали от учебы, отбывали наказания, делились вкусненьким (добывала его, конечно, Саша), ссорились, мирились, грустили, смеялись, боялись, решались на что-то отчаянно-смелое и глупое. И при всём при этом, не были влюблены. Про любовь Саша и не думала. Ещё была Имир — мрачная, ехидная, вся какая-то колючая и отстранённая, но почему-то — понятная и близкая. Имир, правда, вовсе не стремилась быть кому-то понятной, и отгоняла от себя бестолковую Сашку, как могла, но тщетно. Просто она каким-то образом соответствовала Сашиному представлению о надёжности, была «своей» — а за своих Саша держалась крепко. Имир, в конечном счёте, смирилась — а может, ей просто надоело бороться с этой странной привязанностью. А ещё были Армин, и Микаса, и Криста, которыми она искренне восхищалась, Эрен, такой смелый и славный, Райнер, который казался сильным и непоколебимым, как медведь, Марко, который робко улыбался ей издалека и Бертольд, который частенько угощал её чем-нибудь. И ещё был Жан. Когда она успела в него влюбиться, Саша даже не заметила. Наверное, ей трудно было поначалу отделить дружбу и симпатию от любви. Но даже когда Саша свои чувства осознала, простота не исчезла. Любить Жана было так естественно и просто, будто она любила его всегда, даже не зная об этом. Её любовь заставляла воздух вокруг искрить, её любовь хранила и оберегала их обоих — Саша стеснялась того, насколько, наверное, очевидно для всех окружающих это её простое счастье. На словах же она поделилась своей тайной только с Конни. Бессмысленно отрицать, что всё осложнилось, когда стало понятно — любовь её не взаимна. Жан вовсе не любил Сашу, ему нравилась Микаса, и это о ней он мог говорить до бесконечности, это её красотой, силой и смелостью он восхищался. Каждый раз Саше казалось, что она ощущает почти физическую боль — глухую и ноющую, или острую и резкую. И всё же, она приняла и это. Её любовь — ненужная, непринятая, но по-прежнему сильная и чудесная, и Саша оставила её себе, спрятала поглубже, понадёжней. Всё было просто. Ко времени вступления в Разведывательный Корпус, Саша Браус привыкла жить со своей любовью, не задумываясь и не делая из всей ситуации трагедию. Саша в любом случае не была похожа на героиню модных любовных романов — не хватало драматичности и утончённости. Она считала, что с неразделённой любовью вполне можно жить. А потом ребята отправились в городской кабак, задержались, рискуя вылететь со службы, и Саша, вместе с другими отзывчивыми новобранцами, отправилась на поиски. Нашла (охотница она или нет?), хотела помочь, а Жан — взял и поцеловал её. Сильный запах алкоголя, мерзкий привкус на губах, грязный дворик маленькой, шумной таверны — не так Саша представляла свой первый поцелуй! Она была возмущена, оскорблена, она была в ярости и от души ударила Жана по нетрезвой физиономии — и пускай будет благодарен, что ещё из охотничьего лука не пальнула! Как же он не понимает, что вот это — хуже всего, ведь она же его любит, а вот он её — нет? И Саша призналась — никакими другими словами нельзя было объяснить той боли и обиды, которые Жан ей причинил. Он был шокирован и растерян, а Саша, вырвав эти слова из самого сердца, сбежала, уверенная, что на этом её любовь уж точно закончилась. Всю ночь она сожалела и оплакивала свои чувства, и думала, что утром должна будет принять это — значит, ничего между ними быть не может, значит, так и надо. Жаль, что так вышло. Утром простота исчезла — потому, что не исчезла любовь. И Саша испугалась — а что, если она похожа на отца? Если она тоже уж если влюбилась — то один раз и на всю жизнь? Что, если она не сможет разлюбить? Саша нарочно бередила рану, злилась и обижалась, а потом прислушивалась к себе — и боялась того, что чувствовала. Того, о чем мечтали все девчонки её возраста — сильной, единственной, вечной любви, — Саша боялась так, как не боялась ничего на свете. Она, как могла, избегала Жана — прикосновений, разговоров, взглядов, и уповала на то, что всё пройдет, рано или поздно всё опять станет просто и понятно. Провальная экспедиция, предательство тех, кого она считала «своими», ослабленная, разбитая разведка, лишившаяся командора и многих лучших офицеров, преследование Военной полиции, ужасная правда о титанах, горе, постигшее Конни — казалось бы, она не должна думать о Жане. Где там! Её любовь, израненная, безответная, упрямая, жила в левой половине грудной клетки, и ничего с этим нельзя было поделать. Теперь они скрывались, ведя тайный, но яростный бой с полицейскими и воплощая в жизнь хитроумные планы командиров. Саша добросовестно выполняла приказы, заботилась о своей стае, как могла и старалась мириться с действительностью. Мир предложил ей чувство, которое нельзя было вернуть или обменять. Что ж, значит, придётся с этим жить. Умирать от несчастной любви Сашка уж точно не собиралась — ей опять не хватало драматичности. Так или иначе, служа в разведке, Саша вряд ли рискует дожить до свадьбы с нелюбимым — каким-нибудь сыном фермера, или, вероятнее, молодым охотником. А если так случится — она за столько лет научилась неплохо притворяться. Вот, например, сегодняшний случай. Они с Жаном и Конни отправились в небольшое поселение неподалёку от их нынешнего укрытия — нужно было забрать кое-какие продукты, которые должны были туда доставить. Посылки им передал молодой, улыбчивый парень, по виду — пресловутый сын преуспевающего земледельца. Руки у парнишки, споро разгружавшего телегу, были крепкие и сильные, волосы тёмные, лицо — открытое и располагающее. Он о чём-то поболтал с Жаном (Саша крутилась возле мешков с едой и не прислушивалась к их разговору), пошутил с Конни, а напоследок — поймал Сашин взгляд и улыбнулся. Красивой, тёплой такой, улыбкой, и Саша улыбнулась в ответ. Без задней мысли, почти машинально — но ведь ответила на улыбку! Не любимую, не Жанову, между прочим. Саша заслуженно собой гордилась. Может, она всё-таки начала выздоравливать? Недаром же она так старательно убеждала себя в том, что больше не любит Жана Кирштейна, не напрасно избегала малейшего касания его, Жановых, рук! Саша знала, что стоит ему только прикоснуться к ней, даже мимолётно, едва ощутимо — и всё, конец, она просто разлетится на части, она уже не сможет собрать себя заново. Никакого драматизма, это чистая правда — касания Жана для Саши опасней разрывающихся боевых снарядов. Так подсказывали инстинкты, и они, конечно, не подвели. Саша поняла это по возвращении в их временное пристанище, когда Жан неожиданно преградил ей путь возле дома и в каком-то отчаянном, почти болезненном порыве, схватил её за руку, крепко сжал тонкую ладонь. Этого тепла Саша не ощущала уже целую вечность — разумеется, она пропала. Никогда прежде Жан Кирштейн не переживал таких сложных времен. Следуя теории Конни, тем вечером во дворе дешевой городской таверны Жан получил ранение. Не осколочное даже, нет — прямое попадание в сердце, с убийственной точностью. Поцелуй, признание, глаза в глаза — и всё, пропал человек! Ну, или почти пропал. Медленная, мучительная агония — вот во что превратились для него последующие долгие месяцы. Саша, хоть и выслушала тогда его неловкие извинения, продолжала упорно Жана избегать. Странно, столько лет они знакомы, а он и не осознавал, что, оказывается, часто касался её так или иначе, проводил рукой по Сашиным волосам, плечам, прижимал ладонь к её спине, подталкивая вперёд или хватал за тонкое запястье, чтобы удержать на месте. Теперь всё это осталось в прошлом, вся эта легкость прикосновений и общения исчезла, уступив место вечному напряжению. Стена между ними, кажется, продолжала расти и крепнуть, а Жан понятия не имел, что с этим делать. Казалось, он перепробовал все, кроме, разве что, откровенного разговора с Сашей. А поговорить было совершенно невозможно — вот что он ей скажет? «Эй, помнишь тот вечер, когда я напился и поцеловал тебя? Ты тогда мне в любви призналась, вот я и подумал — твои чувства ещё в силе?» Даже Жан понимал, что это ужасно звучит. И, что хуже всего, вдруг Саша ответит отрицательно? Сколько может длиться безответная любовь? Он боялся даже не того, что Саша его ненавидит, что она до сих пор обижается — он боялся равнодушия. Однажды Саша оставит службу (она, конечно, не погибнет, Жан даже мысли такой не допускал), выйдет замуж за какого-нибудь фермерского сынка или охотника из родной деревни, у неё будут дом и дети… Отличный, на самом деле, сценарий для разведчицы — вот только Жану хотелось завыть от безысходности каждый раз, когда он представлял её, дающую клятву верности другому. Ведь она ничем с Жаном не связана, кроме давнего чувства, на которое у него не хватило ума ответить в нужный момент. Жан тосковал, травил душу сожалениями и мечтами, пытался увлечься другой девчонкой — напрасно. Ранение все равно отбивало судорожный ритм в его груди. Сегодня они втроём (Жан, Саша и Конни) отправились с поручением в ближайшую деревеньку. Денек выдался тёплый, солнечный, и Жан украдкой любовался расплавленной медью Сашиных волос. Настроение у него было, в общем-то, неплохое, он даже поболтал о всякой ерунде с парнишкой, передавшим продовольствие для их маленького отряда. И всё было отлично — ровно до тех пор, пока этот самый парень (очень, кстати, подозрительный, Жану он сразу же не понравился!) не улыбнулся Саше, а Саша (Саша!) улыбнулась ему в ответ. Нет, серьезно, его, Жана, Саша улыбнулась другому парню (крайне ненадёжному и коварному типу, определённо)! Она улыбнулась просто так, без намёка на кокетство или заинтересованность, но всё равно — Жан был в панике. Перспектива окончательной и бесповоротной потери Саши вдруг оказалась пугающе реальной, и Жан почувствовал — нужно немедленно что-нибудь предпринять. В крайнем случае — убить того жалкого неудачника, который рассчитывал привлечь Сашу своей нелепой гримасой, и к которому Жан её вовсе не ревнует! Обратный путь показался Жану бесконечно долгим, желание сжать Сашу в объятиях, спрятать в кольце рук от всего мира, было нестерпимым. Оказавшись дома, он не выдержал — схватил-таки Сашу за руку, сильно сжал её тонкую ладонь. Его собственная рука дрожала, но это было похоже на абсолютное узнавание, на идеальное совпадение — прохладные Сашины пальцы в ладони Жана. Саша смотрела настороженно, и Жан, опасаясь, что она вырвется и убежит, начал поспешно, сбивчиво произносить явно непродуманную речь. — Послушай, Саша, я знаю, что натворил кучу глупостей и обидел тебя. Было бы слишком смело надеяться на то, что ты все еще испытываешь хоть что-нибудь к такому дураку, но всё-таки… (хватит мямлить, она не понимает тебя!). Я вот к чему веду — если у тебя было из-за меня осколочное ранение, то для меня это стало прямым попаданием (прекрати немедленно, она же сейчас за помощью побежит!), ты — мое ранение, и только ты можешь стать лечением, вот (идиот…). Жан остановился, переводя дыхание, не зная, как объяснить Саше свои чувства. Она выглядела испуганной, растерянной и немного озадаченной — ещё бы, после такой-то речи! Нужно было решаться, невзирая на страх и сомнения. И Жан решился — может, это Сашина рука в его ладони добавила сил. Когда он снова заговорил, его голос был тихим, но твёрдым: — Когда-то ты сказала, что любишь меня. Я знаю, ты не скажешь этого снова. Поэтому, скажу сам — я люблю тебя. Хотя, наверное, уже поздно… — Не поздно! — быстро выдохнула Саша, заливаясь румянцем, и тут же опустила голову, чтобы длинные каштаново-медные пряди закрыли её глаза и пылающие щёки. Жан боялся поверить в чудо — она по-прежнему любит его! Он не решался отпустить её руку, опасаясь, как бы всё это не оказалось сном — но и Саша крепко держалась за него. Надо же, они всего-то держатся за руки, но и от этого простого прикосновения у Жана сносит крышу и подкашиваются ноги — он и не знал, что такое бывает. Безумно хотелось её обнять, но момент был особенный, хрупкий, как стекло — ещё успеется. Тем более, что стены между ними, прочной, непроницаемой, невидимой стены — как не бывало. Так они и стояли за домом, в тени деревьев — растерянные, неловкие, невероятно счастливые, а потом Саша взглянула на Жана, — и в её глазах было не только смущение, но и лукавые, задорные огоньки, честное слово! — и негромко пробормотала: — Знаешь, Жан, ты прав — я, наверное, ранена… Жан весело рассмеялся и прижал-таки Сашу к себе: — Иди сюда. Будем тебя лечить! Конни Спрингер, несвоевременно отправившийся на поиски Жана и Саши, совершенно бесшумно и незаметно попятился назад, за угол дома — к счастью, эта невозможная парочка болванов была занята, и он смог остаться незамеченным. Конни, конечно, поворчал — стоило ли друг друга столько времени мучить! — но в целом был доволен. Саша, его лучший друг, верный товарищ, его не-любовь и почти-сестра, наконец-то счастлива. Раны её, пусть не сразу, но затянутся и забудутся — в этом на Жана можно было положиться. И Конни, правда, рад, что так вышло. Ранения бывают разные. Может быть прямое попадание, а может зацепить только вскользь, по касательной. Бывает, что ранит навылет, насквозь, сразу и безнадёжно, а то застрянет что-то в теле — и ноет, ноет долгие годы. Или взять, к примеру, осколочные ранения. Это когда сразу много всего, слишком много, и не знаешь, что лечить в первую очередь. Слишком много слов, жестов, прикосновений, взглядов, и все они ранят одновременно, впиваются острыми гранями в сердце. Коварные, опаснейшие, скажу я Вам, получаются раны! Можно научится жить с ними, перетерпеть боль, пока раны не затянутся, не превратятся в старые шрамы, напоминающие о себе только в дождливые, хмурые дни. А может, повезёт — и найдётся лекарь, который их исцелит.