Осколочное ранение

Это было одно из худших пробуждений в жизни Жана Кирштейна. Проснулся (вернее, очнулся) он в штабе, хотя каким образом ему удалось добраться до замка, не помнил. Вокруг хлопотал встревоженный Армин. Окружающий мир воспринимался через призму боли, чудовищной боли и тошноты. В виски как будто всадили раскалённые иглы, голова кружилась. Любой звук отзывался в ушах ударами молота, а свет, проникавший в комнату сквозь небольшие замковые окна, и вовсе доставлял невыносимые мучения. Армин ещё о чём-то спрашивал (о самочувствии, что ли? Ха-ха), пытался его растормошить, но всё без толку. Жан знал, что совершил вчера нечто ужасное. Во-первых, он напился отвратительного дешевого пойла в городском кабаке, и об этом парень не мог рассказать. А во-вторых, он накинулся на Сашу с поцелуями. Это было гадко с его стороны — говорить об этом не хотелось вовсе. Конни, к слову, на глаза не показывался, а Жан вряд ли решился бы спросить о его местонахождении. Армин умел быть хорошим другом — помог Жану сесть в кровати, придержал его, пошатывающегося и разбитого, за плечи, предложил воды и яблоко. И даже успел вовремя подставить раздобытое где-то ведро. Вот таким, нежно обнимающимся с ведёрком, Жана и застал капрал Леви. Встреча была, мягко говоря, недружественной — уже через несколько минут капрал за шкирку тащил перепуганного парня вверх по лестнице, прямиком в кабинет командора Смита. Ведро, конечно, пришлось оставить. Командор Ирвин Смит смотрел на Жана Кирштейна таким укоризненно-отечески-разочарованно-строгим взглядом, что хотелось удавиться. Кроме того, в комнате находились майор Ханджи Зоэ, с любопытством разглядывавшая сгорающего со стыда парня сквозь стёкла очков, и майор Майк Захариус, который отнёсся к ситуации со спокойной иронией, а к Жану — с явным сочувствием. Сам, что ли, попадал в такие переделки? Голос капрала доносился до Жана, как сквозь слой ваты — из-за стыда, страха и похмелья. — Ты в зеркале себя видел, Кирштейн? — угрожающе-вкрадчиво поинтересовался Леви. Жан отрицательно помотал головой, хотя о своем внешнем виде имел представление: растрёпанный, испуганный и кривящийся от боли, в мятой и грязной несвежей рубашке, с диковато покрасневшими глазами. Скула, судя по ощущениям, распухла и болезненно покалывала — Жан подозревал, что там уже расцвел хорошенький синяк. Неудивительно, что рядом с подтянутыми, облаченными в безупречно сидящую форму старшими офицерами, парень чувствовал себя распоследним отбросом-пьяницей с улицы. Запах, кстати, вполне соответствовал. — А я тебя, Ирвин, предупреждал, чем закончится эта затея с увольнительным в городе! И вот, пожалуйста — половина новобранцев, которые так тебя умиляли на церемонии вступления, надрались до такой степени невменяемости, что товарищи их, несомненно, только чудом дотащили до штаба! С самого утра — Браун и Фубар, затем — Спрингер, а теперь вот этот… разведчик, мать его! — капрал одарил Жана брезгливым взглядом, от которого захотелось немедленно провалиться сквозь землю. Увы, мешал небольшой, но толстый ковер в кабинете. Леви продолжал свой обвинительный монолог-допрос, обращаясь попеременно к командору и Жану, мешая слова с крепкими ругательствами: — Ну что ты молчишь и башкой мотаешь, как баран?! Что, язык после вчерашнего заплетается? Да ты не переживай. Браун, например, вообще на ногах не держался… Вас, идиотов, со стены сбросить надо, чтобы честь мундира не позорили! Казалось, ещё минута — и Леви его ударит. Но тут вмешался командор: — Рядовой Кирштейн, объяснитесь. С чего вдруг вы с сослуживцами решили напиться? Неужели больше в городе не нашлось бы, чем заняться? Майор Захариус понимающе кашлянул. Жан лихорадочно пытался придумать, что ответить, и главное — как, ведь спасительное ведёрко осталось в комнате, а без него парень не ручался за сохранность ковра. — Что, девчонка отказала, и поэтому ты решил залить горе алкоголем? — иронично предположил Леви, пристально разглядывая левую щеку Жана. Тот вспомнил — вчера Саша отвесила ему пощёчину, видимо, достаточно сильную, раз она отпечаталась на коже. — Не отказала, а, наоборот — в любви призналась! — обиженно возразил парень прежде, чем понял, что и кому говорит. И тут же испуганно зажал рот ладонью — капрал от возмущения и неожиданности, кажется, дара речи лишился. Сзади расхохоталась майор Ханджи, а командор удивлённо приподнял брови и откинулся на спинку кресла. — А это, — взбешенный Леви кивнул на ссаженную скулу Жана, — стало быть, парень признался? Жан испуганно, как пойманный за уши заяц, замотал головой, а майор Захариус вовремя придержал за плечо готовую вот-вот свалится от смеха со стула Ханджи. Командор Ирвин строгим взглядом осадил развеселившихся офицеров и взялся за Жана — как следует отчитал и назначил месячную норму дежурств и наказаний. Не успел парень прийти в себя, как капрал уже пинком вытолкнул его из кабинета с приказом-угрозой: «И приведи себя в порядок, пугало, не то через четверть часа на грядке вкопаю!» Подействовало — десять минут, две лохани с ледяной колодезной водой и дюжину крепких ругательств спустя, Жан вернул себе гордый облик разведчика, хотя бы внешне. Сашу в то утро он так и не увидел. К обеду Жан выслушал не менее полусотни шуток о своём лице — разбитая скула и отпечаток ладони на щеке давали большой простор для воображения. Всех провинившихся рядовых нещадно гоняли по штабу с самыми разными поручениями и приказами, так что полюбоваться расписной физиономией Жана мог любой желающий. Впрочем, судя по тому, что их всё-таки не вышвырнули из Корпуса, новобранцы попросту пали жертвами хитроумного командорского плана — и молодняк «выгулять», и показательное наказание провести, чтобы другим неповадно было. Райнер, мельком встреченный в коридоре, правда, очень извинялся за то, что втянул сослуживцев в свою дурацкую затею. Но Жану от этого было, как говорится, ни холодно, ни жарко. Парень снова и снова вспоминал Сашины слова — один из немногих моментов прошлого вечера, чётко отпечатавшихся в сознании. Он и сам часто говорил о любви, но всё это было как-то понарошку и не всерьёз, всё это было напускным и слишком уж публичным. Все знали, что Жан влюблен в Микасу, так? Вот он и объявлял о своих чувствах во всеуслышание при любой возможности. Объявлял так часто, что они стали не очень-то весомыми для него самого. Затем, все кадеты были без ума от Кристы, это было почти обязательным правилом — восхищаться её красотой и горевать об её недоступности. Вот и Жан тоже — восхищался и горевал, как все. Хотя миниатюрные блондинки не были его типом. Саша же призналась ему честно, абсолютно открыто и смело — от этого дух захватывало, ничего подобного парню слышать не доводилось. Это было первое в его жизни настоящее признание в любви, да и в её, вероятно, тоже. И теперь, вспоминая этот момент, Жан чувствовал, что она, раз вынужденная переступить через свою гордость, больше не скажет ему таких слов. Это понимание вызывало непонятную, тоскливую горечь. Жан наткнулся на Конни после обеда, когда бродил по штабу в поисках укромного уголка — хотелось спокойно перекусить, без насмешек и дурацких намёков. Высокая замковая башня оказалась отличным местечком, а к припухлости и боли в разбитой скуле он уже притерпелся, поэтому парень безо всякого стеснения присел рядом с приятелем, прижимаясь спиной к каменной кладке. Жан жевал пшеничную лепешку, запивая её водой из фляги, Конни грыз небольшое яблоко. — Ты меня ударил, — вскользь заметил Жан, следя сквозь узкое башенное окно за обманчиво-бесцельным полетом какой-то большой птицы. — Угу, — просто согласился Конни. Что ж, с этим разобрались. — Знаешь, а Саша меня, оказывается, любит, — мирно поделился Жан, откинув назад голову. Боль в висках ещё не прошла. — Знаю. — Давно? — парню действительно хотелось выяснить, сколько времени он вёл себя, как последний дурак и ничего не замечал. — С Кадетского Корпуса, — сочувствия к Саше в голосе Конни было всё-таки больше, чем злорадства к Жану. — Так долго… Но я всегда думал, то есть, я особо про это не задумывался, но мне казалось, что вы с ней… ну, понимаешь… вместе. Конни посмотрел на него, как на законченного идиота — объяснений не потребовалось. Вместо этого парень быстро, как-то глухо пробормотал: — Она ведь больше не скажет этого, правда? Не скажет снова, что любит меня. — Разумеется, не скажет. Она охотница, и дочь охотника, в её жилах течет кровь многих поколений гордых, сильных и стойких людей — чего же ты хотел? У Сашки есть чувство собственного достоинства. Так что даже не вздумай добиваться от неё новых признаний, — мрачно предупредил Конни. — Такое мне и в голову не пришло бы! Я, по-твоему, совсем дурак? — проворчал Жан, игнорируя выразительный взгляд приятеля. Помолчали. А что тут скажешь? — Да ты не бери в голову, Жан. Просто у Саши осколочное ранение. Такие медленно, но затягиваются, — Конни вдруг нарушил тишину, здорово удивив Жана своими словами. — В смысле? Ты о чём? — Ну, ты же в Микасу сразу влюбился, так ведь? Любовь с первого взгляда и всё такое. А Саша, наверное, рядом оказалась, вот её и задело этим вашим сильным чувством. Жан и не подозревал, что голос Конни может сочится таким ядовитым сарказмом. Слушать такие рассуждения было невыносимо, но он слушал — молча, напряженно выпрямившись и не сводя глаз с поднимавшегося с пола приятеля. Уже ступив ногой на узкую винтовую лестницу, Конни добавил нарочито спокойным, рассудительным тоном: — Так что, тебе не о чем беспокоиться, Жан, честное слово. Её раны заживут — и всё пройдёт. Это хорошо, ведь тебе же не нужны лишние проблемы? — обернувшись, Конни окинул парня пронзительным, угрюмым взглядом, презрительно фыркнул и покинул башню. Жан остался сидеть на каменной плитке, чувствуя себя так, словно в него выстрелили. После памятного разговора в башне всё вернулось на круги своя, но, вместе с тем, что-то неуловимо изменилось. Саша вроде бы вела себя с Жаном, как прежде — и всё-таки постоянно соблюдала дистанцию, избегая даже случайного прикосновения. Парень не мог понять, что творится у неё на душе, не мог, как раньше, непринуждённо провести рукой по Сашиным волосам или смотреть ей в глаза во время разговора. Между ними словно появилась ещё одна стена — прозрачная, невидимая глазу и почти неощутимая… непробиваемая стена. Снова и снова пытался Жан сломать эту преграду — словом, касанием, неловкой шуткой. Напрасно. Саша улыбалась, отвечала, но будто утекала сквозь пальцы, как вода, как юркий маленький зверёк. Жан боялся увидеть в её глазах ненависть, презрение или равнодушие, и постоянно отводил взгляд, хотя её лицо так и приковывало его внимание. Теперь он исподтишка, словно вор, разглядывал Сашу, ловил её улыбки, движения, жесты. Определённо, Жан встал на путь саморазрушения: он с каким-то мучительным упорством выискивал в любой её фразе и в каждом взгляде признаки любви. А потом безжалостно добивал сам себя — уймись, идиот, она давно в тебе разочаровалась. Кому какое дело до твоих несвоевременно пробудившихся чувств, до твоих сердечных ран? А потом стало не до них с Сашей. Неудавшаяся экспедиция, предательство Энни Леонхарт. Гибель офицеров, казавшихся такими сильными и неуязвимыми. Предательство Райнера и Бертольда. Предательство Имир. Увечье командора Смита. Бегство от лап Военной полиции. Какие уж тут отношения! Все чувствовали себя подавленными, преданными, растерянными, загнанными в угол. Они с Сашей будто замерли в нескольких шагах друг от друга, и Жан не решался ни шагнуть вперёд, ни смириться и отступить назад. В обоих случаях, парень терял её — он не хотел и не мог этого допустить. Он продолжал выискивать скрытый смысл во всех её действиях: когда пущенная Сашей стрела прошила воздух, а затем и оружие противника во время боя на складе, Жан упрекнул её в неосторожности по отношению к Микасе, а девушка раздраженно огрызнулась — «Сама виновата, что отвлеклась во время боя!». Сердце парня тут же радостно подпрыгнуло — ревнует! Любит! Однако потом он долго обвинял самого себя — кому и чем помогут эти бредовые предположения? Так что, он просто старался быть рядом, пусть и не слишком близко — на дежурстве, за обеденным столом, в минуты опасности и в моменты покоя. Жан представлял, что прижимает ладонь к невидимой стене между ними, и ощущает тепло — потому, что Саша со своей стороны тоже касается прозрачной кладки самыми кончиками пальцев. В сравнении с такой безнадёжно запутанной и болезненной ситуацией, натянутые отношения с Конни казались сущей ерундой. Он, очевидно, по-прежнему злился и обижался на Жана, а ещё — явно чего-то от него ожидал. Быть может, решительных действий? Но ведь он сам сравнил любовь с ранением, а раненых лучше не двигать с места. А если шаг вперёд снова обидит и оттолкнет Сашу, то нет, спасибо, Жан предпочитает безнадёжно, тоскливо упиваться идущим от холодных камней теплом.