Credendo vides II

13 сентября 1830 год В центре города почти безлюдно. По грязным мостовым с шорохом ветер несет вчерашнюю газету, где крупным шрифтом значится «Десять цыган приговорены к смертной казни». В воздухе витает запах гари и пороха, серое небо периодически рассекает луч с маяка, а у пристани медленно качается колокол, не привязанный к столбу. Здесь битвы уже нет, и на улицу постепенно начинают выбираться мародёры и выжившие, чтобы перебежками добраться до более безопасной части города, и по пути урвать хотя бы бутылку старого виски из разгромленного бара. На Стороне Света музыка не звучит почти два года. Рен поставил перед Опачо большую корзину с персиками и вытер пот со лба ладонью. Она уже подросла, не так давно ей исполнилось семь лет, но два года жизни в таборе дали свои плоды – она была трудолюбивой, и стала ученицей Голдвы после смерти Хао. Она очень часто скучала по человеку, который ценой своей жизни спас ее, плакала каждый вечер, но держалась. Впрочем, как и все остальные. У Собора раздавались крики и голоса. Горожанам удалось выгнать цыган со Стороны Света, и теперь они весело улюлюкали им вслед и махали руками, выкрикивая ругательства. Два года войны, такой же бессмысленной, как открывать двери в студеную зиму, все же не прошли даром – половина табора была уничтожена. Король цыган погиб прошлой осенью, защищая свой народ. Часть табора – женщины и дети, несколько стариков – ушли в леса, где их никогда не найдут, и даже многие мужчины селения не знали, где находятся их жены. Без короля табор потерял направление, как корабль без компаса – смерти Микихисы никто не ожидал, после ранения целители предсказывали поправку. Но он умер, и долгие десять месяцев табор кочевал вокруг города, пытаясь отбить нападения обезумевших горожан. Опачо старательно раскрывала персик пальчиками и вынимала косточку, а мякоть клала в другую корзину. Скоро зима, август выдался на удивление холодным, будто холод решил прийти раньше и окончательно выстудить людские сердца. Прядь вьющихся волос упала девочке на глаза, и она попыталась нетерпеливо ее сдуть, но не вышло. Подошедший Хорокей осторожно убрал волосы под ее платок, слабо улыбнулся малышке и забрал полную корзину очищенных фруктов. Время делать запасы, чтобы выжить еще одну зиму. - Всем вина из погреба проместье! Толпа заликовала и с готовностью ломанулась обратно в город, вскоре уже скрывшись за каменными стенами. Несколько человек осталось, чтобы убедиться, что последние цыгане спешно покинули город, таща на себе раненных или умерших. Среди них, скрытый плащом, стоял старик. Он черными глазами-бусинами смотрел вслед побежденным, и на его морщинистом лице не было ни единой эмоции. - Пошли,- скомандовал он, когда на горизонте было только серое небо и никакого движения. Люди, стоящие с ним, резко выпрямились. Можно было не тратить силы, чтобы управлять ими как положено – марионетки передвигались с трудом, словно кукловод совершенно не пытался передать их движения, дергая за нити – будто ими двигал ребенок, создавая имитацию движения. Старик остановился, когда услышал скрипучий голос: - Его сердце бешено колотилось, я когда-то был в этой комнате, – пел голос. - Люди без сердца и души, тихие навсегда теперь. Именно в темный лес, к тихой могиле, на фоне ее цветы срывал. Цыган, что пел песни эти старику, уж мертв как восемь лун. Из-за поворота показалась сумасшедшая старуха. Ей свободно давали разгуливать по Стороне Света – некоторым не было до нее дела, а кто-то даже потешался над ее сумасшествием, встречая ее, как дети на празднике клоуна. Она не мешалась никому, не воровала, не просила выпить. Лишь напевала себе под нос что-то постоянно. - Персики кончились, - негромко произнесла Опачо. Кто-то уже успел вернуться со Стороны Света, и сейчас им необходим был отдых. Женщины, оставшиеся в селении, помогали раненым и оплакивали умерших, а побежденные все продолжали прибывать. Богатый табор превратился в поселение беглецов, почти потерявших надежду. Рен забрал у Опачо последнюю корзину очищенных персиков и кивнул Хоро, намекая, что девочку надо отсюда забрать. Хорокей взял ее за руку и, положив ей свою ладонь на плечо, медленно повел ее прочь, потому что для раненых на поляне нужно было больше места. - Думаю, никто не рассердится, если мы съедим один персик, - попытался поддержать Опачо букушаг. Он достал из корзины, стоящей у котла, в котором кипел сироп, один персик и протянул дольку девочке. Она осторожно, словно сомневаясь, запихнула ее пальчиком подальше в рот и принялась медленно жевать, отсутствующим взглядом глядя на поляну, где еще недавно постоянно горели костры, и раздавался звон золотых браслетов. - Эй! – негромко, но строго окликнул Рен, заметив, что Хорокей разрывает другую дольку персика на две части. – Это для варенья. Хоро пожал плечами и, положив себе на язык одну дольку, вторую протянул к губам друга. Ренни какое-то время сердито смотрел на букушага, но потом опустил плечи и закрыл глаза, приоткрывая рот, чтобы позволить накормить себя фруктом. Хорокей провел по черным волосам Тао ладонью и примирительно улыбнулся. Рен исхудал - он не раз участвовал в боях в городе, но тяжелая рана, от которой он только начал отходить, давала о себе знать до сих пор. Не смотря на это, Тао постоянно пытался что-то делать, поэтому Хоро старался за ним присматривать - отбирал тяжелые корзины, обрабатывал рану на спине, присматривал за ним. Как и сам Рен не давал упасть духом Хоро, который недавно потерял сестру. Он брал друга за запястье и уводил его подальше от темного леса, где жгли тела погибших. Оба служили друг для друга молчаливой поддержкой, которая была сейчас так необходима. Их визуальный контакт разрушил звук падения. Оба резко обернулись и увидели Опачо, упавшую на землю. Девочку крупно трясло, глаза закатились так, что только белки остались – и уже все без сомнения в таборе знали, что юной ученице шамана пришло видение. Наваждение с нее спало так же быстро, как и началось: Хорокей, сев рядом, положил ее голову себе на колени, а Рен быстро скручивал с фляги крышку, чтобы дать ей воды. Но она замахала руками, почти отбиваясь. - Он ожил! Ожил! – закричала она так, что на поляне обернулись все. – Он живой! Хорокей с Реном непонимающе переглянулись. - Цыганский быт и нравы стары, как песни те, что мы поем. Под рокот струн, под звон гитары, жизнь прожигая, зря живем. Старик покачал головой и решил пройти мимо – ну идет себе старуха и идет, пусть катится своей дорогой. - Дай монетку старушке, – вдруг пророкотала она, когда они почти поравнялись. – О, какая куколка… - залепетала она, заметив одну из марионеток, и живо потеряла к старику интерес. Тамаш, закатив глаза к небу, точно знал, что даже если сумасшедшая и расскажет об увиденном кому-то, то половина ей не поверит, а другая половина понимающе хмыкнет и промолчит. Поэтому он даже не остановился. И упал, получив по голове тяжелой деревянной рукой. - Кто жив? – пытался докричаться до девочки Рен. Но она захлебывалась слезами, не в силах даже вздохнуть свободно. Опачо вдруг вскочила, схватила за руку Хоро и поволокла его с поляны под пристальные взгляды цыган. Рен побежал за ними. Уже спустя несколько десятков метров было понятно, куда ведет друзей юный шаман – в лесной глуши, все дальше от города, у старого лесничества, стоит каменный склеп. Издалека в нем можно узнать только груду камней, но факелы у его входа горят всегда, и ни один цыган никогда не снимет их оттуда – разве что протянет руки, чтобы согреть закоченевшие пальцы. Рен, обогнав девчонку с букушагом, отодвинул тяжелую дверь и первым вошел внутрь. Уже два года здесь стоит один единственный гроб – дерево выглядит крепким, а у него постоянно сложены цветы. Видимо, совсем недавно тут кто-то был, потому что огонь в жаровне еще не до конца погас, а в полумраке комнаты вились тонкие нити дыма, делая обстановку почти нереальной. Кхамали ударила со всей силы, поэтому не было слышно ни криков, ни борьбы. Марионетки неподвижно стояли рядом, потому что их кукловод лежал без сознания на каменной мостовой и не отдавал приказы, никак не реагируя на глухие звуки ударов. Та кукла, у которой безумная старуха оторвала руку, отсутствующе смотрела в пол. А Кхамали все била и била по голове старика, громко вскрикивая, чтобы не слышать хрустящий звук, сочный и яркий, будто топором дерево срубаешь. В тишине склепа трещал только костер. Рен подошел к надгробной плите и медленно стер с таблички пыль, чтобы увидеть надпись «Credendo Vides», выжженную на светлом дереве. Ему всегда было больно сюда приходить, потому что под этой плитой лежал его лучший друг. Долгих два года. Их часто вспоминали - Йо, всегда веселого и уверенного в лучшем будущем, главную поддержку табора и любимого сына, лучшего друга. Хао - способного, яркого, статного. Их двоих: со смехом вспоминали, как Йо учил Хао жизни табора, а когда что-то не получалось, не давал подзатыльник, а щелкал бывшего аристократа пальцем по носу и нежно целовал тонкие губы. Со страхом, как нашли Хао в гробу рядом с Йо, уже мертвого, запустившего руки под погребальную рубашку возлюбленного, чтобы обнять сильнее, прижаться крепче. Со слезами на глазах вспоминали, как Йо оживал от прикосновений Хао и улыбался так счастливо, что это счастье передавалось всем вокруг. Почти с песней вспоминали их любовь, которая никому не казалось неправильной - они двигались вместе, дышали вместе, заставляли верить. Опачо жалась к ногам Хорокея, потерянно оглядываясь. Кажется, она уже и забыла, как оказалась здесь. Била до тех пор, пока деревянная рука не окрасилась в красный. Тао отшатнулся от гроба, когда внутри кто-то вдруг ударил в крышку. Секунда тишины и снова. В тишине склепа, где пришедшие даже дышать боялись, звуки ударов разносились все отчетливей и чаще, но сдвинуться с места было сложно даже хладнокровному Рену, который с ужасом смотрел на сотрясающийся гроб. - Он задохнется! – первым сообразил Рен, пытаясь в одиночку сдвинуть тяжелую крышку. Хорокей тут же подлетел к другу, и они вместе налегли на дерево, пытаясь смахнуть его на пол. Кхамали выронила окровавленную руку из скрюченных пальцев и зарыдала, вытирая слезы с морщинистых щек, но пачкая их в чужой крови. Марионетки попадали на каменный настил, лишившись своего кукловода. А старуха, хромая, побежала прочь, путаясь в длинных юбках и сжимая руку на груди там, где висел медальон с изображенной на нем изящной балериной. Крышка с грохотом упала на пол, а Хорокей почувствовал, как от напряжения во всем теле и невозможности увиденного у него кружится голова. С последним биением сердца Тамаша марионетка, у которой Кхамали оторвала руку, последний раз дернулась и замерла, превратившись в деревяшку. А Йо широко открыл глаза и сделал глубокий вдох. До боли в легких. - Он умер почти год назад, - тихо произнес Рен, смотря в пол. В Доме Советов давно не было так тепло и уютно. В глубоком камине пылал костер, а собравшиеся здесь шумно дышали, пытаясь поскорее прогреть стылый воздух. Народу было немного – Хоро, закусивший костяшки пальцев, Рен, старающийся сдержать дрожь в руках, глава его семьи, несколько других верховный цыган: один из них придерживал повязку на потерянном в бою глазу, остальные ждали на улице, оставшись с ранеными, а Опачо отдали Голдве, чтобы она напоила малышку успокаивающими травами. Йо, услышав новость, опустил взгляд в круглый стол. За два года он ничуть не изменился, но каждый смотрел на него и не узнавал. Табор уже отвык от его черных глаз, обычно светящихся радостью, но сейчас подернутых пеленой боли. - Надеюсь, смерть моего отца была быстрой, - спустя пару секунд произнес Йо. Все согласно вздохнули, развеивая опасения парня. Когда он вошел в табор, никто даже не подумал закричать или испугаться. Краем души, совсем немного, но каждый цыган верил в свое спасение. И сейчас, на темных сумерках уходящего дня, Йо встретили как странника, слишком долго бывшего в дороге к родным краям. Было много вопросов. Но и сам Йо пока не знал на них ответы. - Собирайте табор, - сказал он. – Раненых на телеги, детей отдельно. Берите больше воды, чем еды. И разводите костры, чтобы попрощаться с умершими. - Куда мы? – спросил старший Тао, лучше всех сохраняющий хладнокровие. - Перекочуем в Восточные леса до весны. Сейчас нужно сохранить наши жизни и набраться сил, ведь люди поселились даже на нашей стороне. - Да, все дома в Помойке заняты. - Обо всем расскажите мне по пути, - Йо поднял голову и улыбнулся, сильнее сжав в руках медальон своего отца, который ему дали в начале совета. – Нам нельзя терять время. Несколько цыган спешно покинули помещение, чтобы поспешить развести костры и предупредить о решении весь табор. Никто из присутствующих не был против и не мог воспротивиться, особенно услышав, что они вернутся домой с весной. - А что делать с Хао? – тихо спросил Хорокей. Йо медленно надел медальон на свою шею и спрятал его под белую погребальную рубаху, которую еще не снял. Он глубоко и размеренно дышал, но улыбался, пытаясь подбодрить собравшихся, и, как ни странно, видя его улыбку, так похожую на улыбку погибшего короля, всем становилось легче. - За ним я вернусь позже, - решил Йо, вставая. – А сейчас, закрыть склеп. Этой ночью костры пылали так ярко, что горожане, окна которых выходили на Сторону Тьмы, подумали, что табор сгорел дотла. Цыгане громко пели, провожая в последний путь своих родных и друзей, которым уже не суждено уйти на новые земли. Немногочисленные телеги были собраны, лошади запряжены, были вскрыты бочки с лучшим вином. Утром, когда рассветный воздух унес смрад и гарь с поляны, первые телеги двинулись на восток. Под проливным дождем, втаптывающим прах в родную землю цыган, осталась только одна фигурка в черном плаще и два цыгана, сидящих верхом на конях. Они проводили фигурку до склепа, пропустили ее внутрь и закрыли за ней крышку, да перевернули факелы, туша вечный огонь. Король вернулся в табор, и цыгане ушли - целая вереница шла по темной дороге, раскачивая фонарями и продолжая петь печальные песни, чтобы завтра вновь увидеть за тучами солнце. Они верили. Матильда судорожно выдохнула, когда последний скрежет камня склепа поглотила тишина. Сюда ей принесли все – теплые одеяла, еще одну жаровню, баллоны с водой и запас еды на несколько месяцев. Она сама вызвалась остаться, но проходить вглубь не спешила, борясь с собственным страхом. Вперед ее подтолкнуло то, что огонь начал гаснуть, погружая склеп во мрак. Девушка поспешила набросать внутрь еще дров и полить их смолой, чтобы горели дольше – их должно было хватить надолго. Помещение уходило под землю, поэтому внутри оно оказалось намного больше, чем думалось снаружи, а воздух под прогретой землей был влажным и теплым. Снова разведя костер, Матти поглубже вдохнула и медленно подошла к гробу, прижимая руки к лицу, чтобы не расплакаться. Он все так же прекрасен, как она и помнит. Тонкие, аристократичные черты лица, бледные губы, черные ресницы, шикарные длинные волосы, в которых уже давно завяли сухие цветы. Справившись с собой, девушка осторожно вытащила из кос сухоцветы и кинула их в жаровню, позволяя пламени поглотить бутоны. Он словно спал, даже казался теплым, но не поднималась от его дыхания грудь, не вздрагивала нитка ресниц, никак не отреагировали руки, которых коснулась Матильда. За ее спиной в клетке ворковала голубка. Ее нужно было немедленно выпустить, если Хао вдруг очнется. Йо был уверен, что это произойдёт, и его вера давала силы всем остальным. Так прошла неделя. Две. И три. Матильда не могла знать, но была уверена, что за дверью склепа уже лежит ослепительно белый снег. Иногда кто-то царапал камень с той стороны – какой-нибудь хищник, ищущий в ночи тепла. Она не знала что такое день или ночь – она просто ждала, подогревая воду на жаровне, чтобы сделать себе горячий кофе или омыть бледное лицо спящего. Очень долго. Делая ножом уже сотую зарубку на неровном камне, Матильда едва расслышала тихое дыхание. Она четко слышала шорох, даже болезненный стон, но лишь водила по камню ножом усерднее, боясь и одновременно желая обернуться. Когда из раскрытого гроба упала тяжелая и теплая шкура, которой Матти зачем-то укрыла холодное тело, девушка обернулась. Хао держался за голову, пытаясь в полумраке сконцентрировать взгляд. Из его носа капала густая, красная кровь, и, заметив ее, Асакура коснулся ямочки над губами пальцем, да запрокинул голову наверх. - Дай платок, - приказал он, как ни в чем не бывало. Матильда, не смея ослушаться, дрожащими руками оторвала от собственных юбок лоскут и протянула его хозяину, несмело подойдя. Хао приложил ткань к носу и вдруг усмехнулся. - Пить хочется, просто черт знает как, - выдохнул он. Матильда широко улыбнулась, принимаясь глубоко и быстро дышать, и кинулась наливать в оловянную кружку теплой воды. Хао сделал несколько больших глотков, позволяя излишкам воды течь по изящной шее под рубашку – сейчас это все было абсолютно не важно. - Где Йо? - Ушел, - тихо ответила Матти хриплым голосом, принимая в руки пустую кружку. – Увел табор на восток, потому что почти не осталось выживших. Хао перевел на свою бывшую служанку вопросительный взгляд. - Вы что-нибудь помните? – спросила она. - Смутно, - признал он. - Два года назад Йо повесили на главной площади, - произнесла Матильда и, судя по тому, как Хао удивленно поднял бровь, поняла, что эти воспоминания затерлись в его голове. – А вы умерли от горя спустя три дня. Вас похоронили здесь, так и не рискнув сжечь – многие верили, что вы не погибли, но крышкой гроб закрыли. Прошло два года. Микихиса погиб в прошлом году, мы проиграли войну, а Йо, проснувшись, увел всех из табора, как новый Король цыган. Он обещал вернуться весной, но сказал мне, чтобы я отправила голубку, если вы проснетесь раньше. Хао внимательно слушал. Кажется, постепенно он начинал вспоминать, но эти воспоминания давались болезненно – для него все произошло будто вчера. По эмоциям, слабым, но достаточно отчетливым, бывшая горничная понимала, что так и есть. - То есть ни одного цыгана в городе не осталось? – спросил Хао. - Ни одного, - подтвердила Матильда. – Никто не знает, почему вы не погибли и почему вернулись, но все считают, что это знак. - А что происходит в городе? - Я не знаю, - виновато ответила девушка. – Я все время была с вами и ни разу не вышла. Хао медленно поднялся и спрыгнул на пол, да тут же схватился за голову. Матти кинулась к нему, чтобы поддержать, но он повел рукой, отказываясь. Хао, не спеша, осмотрелся, повел плечом и склонил голову набок. - Выводи меня отсюда. Матильда с готовностью закивала, просто не веря своему счастью. Страх отступил, будто его и не было: ей казалось, что какой-то добрый волшебник просто повернул время вспять. И не было тех двух лет, полных боли и отчаяния, на краю которых теплилась вера. Она взяла клетку с голубкой и первой пошла по широкой, но небольшой лестнице наверх. Остановилась у камня и пододвинулась, пропуская Хао. Он попытался сдвинуть камень сам, но почти сразу понял, что это бесполезно. Прямо у выхода лежала старая, но крепкая кочерга, которую Асакура и схватил. Он вставил ее между камнями и, уперевшись ногой в один из них, чтобы было легче, вдруг замер. - Забей голубя, - приказал он. Матильда прижала клетку к груди сильнее, а птица, словно почувствовав свою кончину, забилась. - Зачем? - Я не хочу, чтобы Йо знал, что я проснулся. Или оставь ее здесь. После этих слов он со всех сил нажал на кочергу, и с третьей попытки камень немного поддался. Матти, опустив клетку на пол, схватилась за край кочерги, пытаясь помочь, и уже скоро отшатнулась в глубь, зажмурив глаза. Она так давно не видела света, что яркое солнце, сверкающее на лесных сугробах, ослепило. Взяв девушку за руку, чтобы не посмела задерживаться, Хао сразу вышел, не обращая внимания ни на сугробы, ни на то, что слишком легко одет, ни на яркий свет, режущий глаза. Он двигался явно не в том направлении, но сейчас его это не волновало – само движение, колючий, зимний воздух, ощущение жизни – это сводило с ума, заставляя широко улыбаться. И, если честно, ему казалось, что прямо на снегу он видит следы того, к кому всю жизнь идет. Но Матти затормозила, проморгавшись, и почти насильно утянула бывшего аристократа в другую сторону. Уже спустя десять минут быстрой ходьбы они дошли до поляны, где когда-то стоял табор – все было разрушено, лишь некоторые палатки и деревянный Дом Советов стояли на своих местах. Хао осмотрелся и целенаправленно двинулся к одному из домов, да тут же проник внутрь, откинув полог, усыпанный снегом. Матильда осталась ждать, переминаясь с ножки на ножку. Она была одета куда теплее Хао, но все равно чувствовала, насколько морозным выдалось утро. Она до сих пор щурилась, никак не привыкая к свету, и сквозь навернувшиеся от холода на глаза слезы пыталась понять, что делает бывший аристократ. Хао показался спустя минут десять. Одетый, с расческой в руках, которой он быстро водил по пыльным волосам. Он безошибочно нашел свой дом, который со дня его смерти даже не рискнули тронуть, и сейчас пытался сориентироваться. Он задержал взгляд на палатке, которая когда-то принадлежала Йо, но отвернулся и, убрав щетку в карман длинного кожаного плаща, наклонился, набрал в ладони снег и быстро растер им лицо, смывая кровавые разводы с губ. - Пошли, - почти весело скомандовал он, стряхивая снег с рук. – Шевелись же. - Куда? – спросила девушка, догоняя. - Сюрприз, - нехорошо улыбнулся Асакура. – Для всех будет большой сюрприз. В светлой церкви был праздник. Колокола еще молчали, но торжественная речь священника громом звучала под сводами собора. Невеста в белых платьях была очень красива, ее жених, чистокровный аристократ, переживший Темное Время в боях, сверкал медалью на груди и победно улыбался, изредка поднимая руку, чтобы подкрутить тонкие усы. Она была дочерью канцлера, а он имел титул – прекрасная пара, на венчание их собрался весь город. Такой торжественный день – скоро шампанское будет литься рекой. - Согласны ли вы, лорд Ашор, взять в жены… Речь священника прервал гулкий звук открывающейся тяжелой двери. Сперва послышались удивленные и испуганные вздохи тех, кто сидел ближе к выходу, затем и всех остальных. Невеста, нахмурив носик, обернулась, чтобы посмотреть в глаза тому наглецу, который посмел прервать ее свадьбу, но увидев его лицо, моментально упала в обморок. Ее даже не успел подхватить жених, который судорожно соображал, как спасти свою шкуру, но липкий страх сковал все тело. Абсолютно все уставились на вошедшего. - Кто тут в городе главный? – громко спросил он. И тишина была ему ответом. Хао перекинул косу за спину и обвел собравшихся темным взглядом еще раз. В его ушах сверкнули серебром большие серьги. Он четко знал, идя сюда, что все онемеют от суеверного ужаса. И ему просто сказочно повезло, что почти половину аристократии он застал в церкви – здесь его не тронут даже смельчаки. - Я спросил, кто тут главный? – громче повторил Хао. Матильда, шмыгнувшая в церковь и притаившаяся у двери, сдавленно хихикнула. - Я, - поднялся один из стариков. Держался достойно, но голос дрогнул. А Хао помнил его. У этого старого извращенца дома много откровенных фресок, которые он любил показывать своим гостям, которые приходили к нему коротать вечера за бокалом виски. Хао улыбнулся. Кто-то из женщин вскрикнул, когда юноша выхватил из высокого сапога нож и так быстро метнул его вперед, что никто не успел ничего понять. Только проместье города свалился на пол тяжелым мешком, схватившись за рукоятку, из-под которой текла теплая кровь. Кто-то даже рискнул сдвинуться с места, но Хао уже держал в руке новый нож, с улыбкой осматривая собравшихся. - Кто теперь в городе главный? – спросил он, почти заигрывая. И никто не посмел даже вдох лишний сделать. Хао выпрямился, немного расслабляясь. Он знал, что Матильда тоже неплохо ножи метает, поэтому если со спины ему будет грозить опасность, девушка среагирует раньше, чем случится что-то плохое. - Нет желающих? – еще раз поинтересовался Хао. Желающих не нашлось. - Меня зовут Хао, - четко и громко произнес юноша. Впрочем, в этом не было нужды, потому что из присутствующих его узнали все. – Я цыган романипэ. И этот город, полный грязи, теперь принадлежит мне! В тишине собора вдруг послышался сдавленный смех Матильды. - Есть возражения? – поинтересовался Хао, разводя руками. - Есть, - подал кто-то голос. Хао лениво обернулся и встретился взглядом с молодым офицером, в котором смутно узнал своего младшего брата. Если прошло два года, то он уже совершеннолетний, только власть успели перехватить раньше, чем она перешла ему по наследству. - Я весь во внимании, - приподнял бровь цыган. - Как ты посмел сюда заявиться… - Бла-бла-бла, - перебил Хао. – Ты как был тупым мальчишкой, слишком много на себя берущим, так им и остался. Бейзил зло нахмурился и сделал шаг, чтобы кинуться на брата, но Хао поднял руку и чиркнул по собственной ладони ногтем, и в его руке незамедлительно загорелось пламя. Замер Бейзил, раздались новые крики, которые тут же превратились в скуление, потому что дамы пытались сдержаться, чтобы на них не дай бог не обратили внимание. - Ну, - Хао повел плечом. – Рискни, маленький ублюдок. Бейзил выдохнул и медленно отодвинулся назад. - Если есть возражающие, у вас ровно сутки убраться из города, - громко оповестил Хао. – Забирайте своих близких, грабьте банки, запрягайте лошадей или босиком бегите, мне похрен, но завтра на рассвете в городе должны будут остаться только те, кто хочет или те, кому некуда идти. Думаю, у всех здесь собравшихся золотых задниц куча родственников, способных приютить в свое поместье. - Тобой овладел Д… - начал кричать священник, но Хао снова перебил, в душе радуясь, что можно больше не строить из себя аристократа: - И, ради святого, унесите из города священника!