Клетка для Пересмешницы

The Neighbourhood — Lurk

— Капитан? Отряды ждут приказа своего командира. Я чувствую, как колкая дрожь вгрызается во влажную от пота кожу под слоем белого панциря и тонкого трикотажного комбинезона. Не представляю, как это случится. Пит просто скажет, чтобы они перестреляли всех? Или убьет парочку человек своими руками? Вряд ли возможно пройти войну, не замарав руки. Пит молча хмурится, потирает переносицу и неспеша шагает в центр зала. На меня он так и не взглянул ни разу с того момента, как меня соскребли с пола. Я ёжусь и сильнее сдавливаю в руках свое оружие, возвращенное мне Нереусом. — По указу президента Сноу, — Пит говорит четко и громко, его голос холодным эхом замораживает стены и, кажется, мое сердце, — граждане Панема, принадлежащие группировке радикалов, именующих себя Сопротивлением, приговариваются к смерти. Среди черных комбинезонов взбухает шелест злобы, со слюной стекающей с оскалившихся зубов. — При задержании вышеуказанных лиц приговор следует привести в исполнение незамедлительно. Зачитав приговор, Пит обводит взглядом смертников, а затем поворачивается к стоящему рядом Нереусу, но отдать приказ не успевает. Звучит глухой хлопок. Все вздрагивают и начинают судорожно оглядываться, но ничего не понимают, пока Пит, схватившись за бок, не приваливается к стене. На мгновение свет в зале гаснет, но с освещением все в порядке — страшная тьма накрыла лишь мои глаза. Я двигаюсь быстро, но рву зубами губы, пытаясь преодолеть свинцовую тяжесть в ногах. Хватаю Пита за руку, чтобы осмотреть рану, но он отстраняется, прохрипев, что все в порядке. Капитан бросает на пол маленький черный приборчик размером с жука, который отрывисто вспыхивает голубоватым светом два раза и гаснет. Похоже, этот чертов склад и впрямь напичкан вовсе не безобидными электроприборами. Цеха в подвалах выпускают куда более смертоносные игрушки. Я не чувствую ног, когда шагаю прямо к пленникам, чьи сухие исхудалые лица искажены злобой. И сейчас, глядя на то, с какой ненавистью эти люди смотрят на раненого Пита, я сама готова схватить автомат. Нет, это вовсе не несчастные жители дистриктов, которых необходимо спасти от жестокого режима, от войны, раздирающей страну. Это убийцы, такие же, как мы все здесь. Я останавливаюсь напротив бритого, который оскаливает зубы в подобии улыбки. — Жаль, мощность оказалась маловата, — цокнув языком, с сожалением произносит он. Это занимает жалких три секунды. Плечо немеет от отдачи, а в ушах замерло призрачное эхо. Я медленно убираю палец с курка и, не моргая, смотрю на труп у моих ног. По бетонному полу густо ползет лужа багровой жидкости, вытекающей из слишком большой — из-за выстрела в упор — дырки в голове бритого ублюдка. Опустив автомат, я поворачиваюсь к Нереусу и просто киваю. Хор выстрелов недолго звучит за спиной, когда я, спотыкаясь, наощупь бреду по темному коридору, карабкаюсь по ступеням и, наконец, толкаю дверь наружу. Запах озона больно врезается в ноздри, крупные капли дождя бьют по голове, заливают лицо. Резкими движениями смахиваю с костюма кровь и ошметки плоти, но с дождем только размазываю багровое месиво по панцирю бронежилета. Горло сжимают отрывистые всхлипы, и я непроизвольно выталкиваю кислород из легких, задыхаясь в попытках дышать ровнее. Перед глазами вовсе не распахнутый люк только что приземлившегося на стоянке планолета. Я вижу связанного Пита, стоящего передо мной на коленях, Пита, зажимающего рану рукой. А еще труп бритоголового мятежника с дырой в голове. Я только что убила человека. Не в попытке выжить, как на арене, а в животной ярости. Вот только больше всего меня пугает не убийство. Я смотрю на запачканные кровью перчатки, а потом опускаюсь на колени и давлюсь желчью, сплевывая ее на асфальт. Я чуть не потеряла Пита. Снова. * * * Теперь я знаю, как это происходит. Никто не стоит над тобой с жуткими крючковатыми и острыми инструментами, не перешивает кожу заново. Просто делают сотню уколов и вдавливают лекарство, которое с болью растекается по сосудам. Хотя не слишком уверена, как происходит полная регенерация, когда на теле живого места нет. Или, например, необходима ампутация… — Я вколю тебе снотворное, чтобы ты подольше отдохнула, — медсестра уже тянется к моей руке, чтобы сделать очередной укол. — Нет, — отрезаю я, отдергивая руку. — Китнисс, — вздыхает женщина, снимая с лица маску. — Ты получила очень большую дозу лекарств. Процессы сращения трещин в костях и рассасывания гематом болезненны и требуют покоя. Я щурюсь, недоверчиво разглядывая очередное перешитое пластикой лицо. Рвано обрезанные фиолетовые волосы с трудом прикрывают уродливый шрам над правой бровью. Медсестра морщит неестественно тонкий нос, от чего кожа на её щеках натягивается, как ситец на пяльцах. — Я хочу спать дома, — отвернувшись от ее неприятного лица, продолжаю гнуть свое. Больница в тренировочном центре обустроена почти уютно. Моя палата похожа на обычную комнату с большой кроватью, телевизором и окном во всю стену. Кто-то любезно заменил уже привычный вид города на охваченный легким ветром утренний лес, однако это вовсе не успокаивает. Напротив — я начинаю злиться. — Если вы закончили, я пойду. — Хорошо, — сдается капитолийка. — Я попрошу, чтобы тебя отвезли на коляске. Я устремляю на нее такой злобный взгляд, что бедная женщина едва не роняет шприц, на который снова хотела надеть колпачок, и быстро отступает к двери. — Просто скажи, если тебе понадобится помощь. Медбрат будет в коридоре. Она уходит, не закрывая за собой дверь, и я спешу встать с постели. Каждое движение отдается болезненным потягиванием в спине и ногах. Похоже, мятежники хорошенько меня отделали. Но не так, как Пита. Я сую ноги в больничные тапки и выхожу из палаты. Зачем-то крадусь, будто кто-то может поймать меня за шкирку — инстинкт не вытравишь. В коридоре никого, только у выхода к лифтам меня встречает высокий парень в белой медицинской форме. Я качаю головой в ответ на вопросительный взгляд. Не нужна мне помощь, прекрасно могу на своих двоих передвигаться. Назойливая обеспокоенность медицинского персонала становится понятна только в лифте, когда от коктейля из десятка препаратов и обезболивающего начинает кружиться голова и слабеют все мышцы. К последнему этажу я практически превращаюсь в желе, стекшее на пол кабины. Подумываю о том, чтобы так и ползти до самых комнат, но все-таки заставляю себя подняться на ноги и по стеночке двигаюсь по коридору. Безгласых не видно. Оно и хорошо, мне становится слишком не по себе, когда они смотрят на меня то ли с беспокойством, то ли с жалостью, застывшими в грустных глазах. Я вообще стараюсь принимать от них как можно меньше помощи, не хочу чувствовать себя их хозяйкой. Использование труда физически изувеченных людей вообще должно считаться незаконным, но Капитолий чхал на моральные нормы, их здесь просто нет. Прохожу мимо своей комнаты, туда я больше не хочу возвращаться, потому что мое место в другой постели. Несколько секунд несмело потоптавшись у двери, я тихонько открываю ее и прислушиваюсь к звукам внутри. Тихо. Скидываю больничные тапки за порогом и босиком проскальзываю в комнату. Утреннее солнце ласково разливается по просторному помещению. Не страшно — уютно. У одной из стен стоит чистый мольберт с набором самых дорогих красок, на спинке дивана лежит теплый серый свитер. Неровными шагами ковыляю к кровати и, не потрудившись сменить больничную пижаму на обычную, скорее забираюсь под одеяло. Вряд ли хозяин комнаты сильно обрадуется, увидев меня здесь, но не так давно мы договорились: он мой. Я плотнее заворачиваюсь в одеяло, утыкаюсь носом в подушку и закрываю глаза, размеренно вдыхая запах Пита. Сам он наверняка еще в больнице, ведь его ранение куда значительней моих гематом и трещин в костях. Врач другого отряда сменил ему несколько повязок, пока мы добрались до Капитолия, а с планолета нас сразу забрали в больницу. Уверена, что с Питом все в порядке, но все же едва меня оставили в покое после регенерационных процедур, я устроила допрос медсестре о его состоянии. Женщина горячо уверила, что мой жених в порядке. Я совсем не сплю, если только от силы минут двадцать, но почему-то, когда открываю глаза, Капитолий за окном уже одевается в изящный вечерний сумрак, а закат догорает между зубьями гор на западе. Все эти лекарства буквально вырубили меня на несколько часов, но теперь хоть конечностями могу шевелить. Уже снова собираюсь провалиться в манящую дрему, но тихий хлопок двери заставляет меня встрепенуться. Я судорожно сбиваю одеяло в ногах, выпутываясь из его теплых объятий, спрыгиваю на пол и несусь прямо во тьму маленького коридорчика. Издав какой-то жуткий булькающий звук, я врезаюсь щекой в грубоватую ткань черной формы, цепляюсь за сильные плечи. — Китнисс, — выдох путается в моих волосах. Я прижимаюсь к нему теснее, но Пит неподвижен. — Обними меня, — просьба звучит почти как приказ, но крепкие руки тут же смыкаются на моей талии. — Не так-то просто удержать тебя на больничной койке, — усмехается Пит. — Заткнись, — рявкаю я, чуть отстранившись. — Сам-то давно сбежал ради нового поручения? Я едва вижу его в темноте, но почти уверена, что сейчас Пит хмурится. — Я просто переоделся, — фыркает он, убирая руки с моей талии. Мысленно луплю себя по языку. В который раз наступаю на одни и те же грабли, да ими буквально устелены полы всего Тренировочного центра. Пора бы мне научиться глотать свое ехидство. Пит проходит в комнату, касается стены у входа, и помещение окутывает мягкий голубоватый свет. Я бросаю взгляд на свое отражение в зеркальном шкафу, и ужасаюсь: растрепанные волосы, мятая больничная пижама, след подушки на лице. Пит же выгладит так, словно только что вернулся с какой-нибудь фотосессии: аккуратно уложенные волосы, выглаженная форма. Вот только в глазах снова темнеет буря. Я тяжело опускаюсь на край постели, наблюдая за тем, как он стягивает с себя форменный пиджак. — Они чуть не убили тебя, — сдавленно шепчу я. Пит замирает, пальцы неподвижно обхватили верхнюю пуговицу рубашки. — Они чуть не убили тебя, — чуть громче, с надрывным хрипом повторяю я. — Не только меня, — качает головой Пит. Он вздыхает и слегка ерошит волосы. — Нас обоих. Всех нас. Я молча смотрю на него, до боли кусая дрожащую губу. — Это моя вина, стоило сначала провести зачистку, — начинает тараторить Пит. — Но эти черти слишком хорошо замаскировались, я заметил только когда они включили оптику. — Пит, — я не хочу, чтобы он брал вину на себя, иначе чего доброго его снова проучит Антониус. Пит переводит взгляд на меня, и я почти вижу, как падает броня, слышу, как с призрачным щелчком отключается этот симулятор жесткого командира. Передо мной мой мальчик с хлебом, пекарь, художник — никак не капитан Мелларк. И это ломает меня, но вовсе не так, что хочется свернуться, завязав все органы в узлы. Я больше не могу терпеть холод, ведь мой жар в состоянии растопить лед, поджечь его. Укол в сердце, три шага, боль в губах. Гори, пожалуйста, гори! Он поддается, целует жарко, больно. Я хочу, чтобы было больно, льну теснее, режу язык о его зубы, пытаюсь дышать его выдохами. Теплая ладонь обхватывает мою шею, пальцы проскальзывают в волосы, слегка тянут вниз. В ответ я испускаю стон в вакуум нашего поцелуя. Пит слегка подталкивает меня и я шагаю назад, пока ногами не упираюсь в кровать. Тело заходится сладкой дрожью. Сейчас? Мы так долго живем вместе в этих проклятых стенах без лишних глаз, без сомнений или вины, и я знала, что рано или поздно мы решимся шагнуть дальше. Но что нами движет сейчас? Страх, усталость или… Мгновения нерешительности, легкого озноба и скованных движений, и вот я уже сама тяну руки к пуговицам на рубашке Пита и, к удивлению, ловко расправляюсь с ними одна за другой. Он молча ждет, глядя на мои пальцы и согревая их своим учащенным дыханием. Я просовываю руки под рубашку и, мягко обхватив плечи Пита ладонями, медленно веду ими вниз, к запястьям. Почти не слышу шелест ткани из-за стука сердца, не уверена чьего именно. Я кусаю губу, когда вижу их. Шрамы, едва заметные, но не оставляющие шансы на забвение. Тело Пита — карта, путеводитель по нашим ужасам и ошибкам прошедших двух лет. Мне хочется что-то сказать, но слишком страшно, поэтому я просто утыкаюсь носом в гладкую грудь, вдыхаю запах Пита, касаюсь губами кожи. Его руки гладят мою спину, сжимают в объятиях крепче. — Ты же знаешь? — шепчу я, касаясь поцелуем ключиц Пита. — Знаю, — его губы на моем виске, ниже. Пит приподнимает пальцами мой подбородок, целует медленно, слишком медленно, до остановки сердца, но затем реанимирует шумным выдохом с тихим стоном и новыми поцелуями. — Я… Мутная пелена застилает глаза, я оказываюсь в какой-то наркотической дымке. Движения то ускоряются, то замедляются, поцелуи меняют темп. — Я… Что я хочу сказать? Все и сразу, но могу тихонько прошептать лишь одно: — Я не хочу тебя потерять. Ты — все, что у меня есть. Пит слегка отстраняется и, обхватив мое лицо ладонями, несколько секунд просто смотрит мне в глаза. — Я не могу ничего обещать, — тихо говорит он. — Но я с тобой. Сейчас и до тех пор, пока… Я не даю ему договорить, поймав последние слова поцелуем. Мне не хватает сил, чтобы прижаться к телу Пита так сильно, как мне того хочется. Я обвиваю его горячее тело, впиваюсь ногтями в кожу на спине. На его теле слишком много следов боли, а я хочу оставить следы любви. Она появляется в тот самый момент, когда я уже приподнимаю руки, чтобы Пит снял с меня пижаму. — Надеюсь, вы отдохнули, потому что… Эффи застывает на пороге со слишком широко раскрытым ртом, застав нас в абсолютно недвусмысленном положении. Ума не приложу, как ни один из нас не услышал цокота ее высоких каблуков, на которых женщина едва не покачивается прямо сейчас. Пит выпускает меня из объятий и отходит на шаг. — Эффи? — он вопросительно смотрит на нашу бывшую сопровождающую. — Я лишь хотела напомнить, — Тринкетт делает глубокий вздох и растягивает губы в фальшивой улыбке. — Сегодня ночью вам нужно посетить вечеринку, организованную младшей дочерью президента. — Я помню, — невозмутимо пожимает плечами Пит. — Хорошо. Ваши команды подготовки будут здесь через двадцать минут. Эффи бросает на меня строгий, кажется, осуждающий взгляд. Похоже, лекций на тему приличия мне не избежать. Питу она вряд ли решится читать мораль, а я напротив — отличная мишень. — Кажется, её вера в нашу чистоту только что рухнула, — задумчиво произносит Пит, повернувшись ко мне. Он смотрит на меня, я на него. Раньше мы бы посмеялись над глупышкой Эффи, вот только сейчас смеяться больше не хочется. Мы давно перестали быть теми испуганными детьми, чьи имена Тринкетт прокричала на всю площадь на Жатве Семьдесят четвертых игр. Игры, смерть, война и ложь запачкали нас от макушек до кончиков пальцев. Чистота — это больше не о нас.