Клетка для Пересмешницы

Bassnectar – Chasing Heaven (feat. Levitate)

Их становится больше. Десяток пар рук, сжимающие автоматы, десяток грубых голосов, выкрикивающих неразборчивые ругательства. Близнецы успевают уложить троих перед тем, как им обоим простреливают ноги. Я уже хочу броситься к Илаю, но в тот же момент получаю прикладом по хребту и заваливаюсь прямо на раненых братьев. Боль острым лезвием прошивает позвоночник до самого копчика, отчего в глазах на мгновение темнеет, и фигуры в комбинезонах сплываются в одно черное пятно. — Встать! — орет кто-то над ухом. — Живо встать! Меня грубо подхватывают под руки и тащат куда-то по темному коридору. Ботинки неровно волочатся по грязному полу, тяжело стукаются о ступени. Я не пытаюсь встать на ноги – не хочу идти на смерть на своих двоих. — Больно легкий, — насмешливо фыркает тот, что держит меня за правую руку. — Капитолий уже готов принимать на службу любого дрыща. Скорлупа шлема со звучным хрустом встречается с шершавым бетоном, когда меня швыряют на пол. Я судорожно осматриваюсь, стараясь не вертеть головой. Нас троих затаскивают в какой-то небольшой зал с высокими выкрашенными в бледно-голубой цвет стенами. Под потолком пролегает сеть вентиляционных труб, под которыми болтаются длинные лампы, слепящие глаза холодным ярким светом. — Это баба, — бросает кто-то за моей спиной. Между черными комбинезонами проскальзывает дорожка шепотков. Я слегка шевелю рукой, прикидывая, успею ли дотянуться до шлема, пока его не сорвут с моей головы. Перед лицом возникают две пары грязных черных сапог. Жалкие сантиметры, быстрое движение, и перед глазами вспыхивает бледно-голубая схема. Я не успеваю сориентироваться, когда носок чужого сапога врезается мне в живот. А потом снова и снова. Я сворачиваюсь на полу, не в силах увернуться от ударов. Красная точка вспыхивает и гаснет перед глазами, отпечатывается на внутренней стороне век. Пит где-то рядом. Живой или мёртвый. Не успеваю задуматься о том, каковы шансы на то, что черные комбинезоны не пристрелили Пита сразу же, как сделали это с Луппом, как меня с силой толкают в бок, чтобы перекатить на живот, а потом сдергивают с моей головы шлем. — Что эта тварь сделала? — грубый голос звучно и мокро отхаркивает ругательство прямо на мою шею. Я продолжаю лежать, уперевшись лбом в грязный пол и дыша пылью. Кажется, жива я буду лишь до того момента, пока повстанцы не увидят моего лица и не поймут, кто оказался в их руках. — Тут нет никакого оружия, чтобы навредить кому-либо или покончить с собой. Только схема и… Что-то острое впивается в горло, когда я резко вдыхаю воздух после вскрика. Тяжелая подошва чьего-то сапога со всей силы опустилась на мою поясницу. — Ах ты сука! Мой шлем падает рядом с моей головой, когда меня хватают за растрепавшиеся из хвоста волосы и резко тянут вверх. Спину пронзает новая боль, и я глухо рычу, сдерживая крик. — Посмотрите, — передо мной возникает безликая темнота тонированного стекла черного шлема. — Это же наша юная героиня Панема, тварь, продавшая всех нас за форму миротворца. Меня снова дергают за волосы, заставляя выгнуться еще сильнее, и по залу проносится одобрительный гул, полный злобы. Отовсюду слышатся ругательства и призывы к моему убийству. — Пустить ей пулю в башку, и дело с концом! — Не трать пули, перережь горло! Холод дула автомата впивается в мой висок. Я по-прежнему парализована болью, да и сопротивляться нет никакого смысла. Сноу наверняка ожидал для меня именно такого конца. А если и нет, то пулю в лоб пустили бы свои же. И тут впору посмеяться напоследок. Свои. Вот только не осталось ни своих, ни чужих. Были только мы вдвоем с Питом где-то посередине между злом и другим злом. — Стойте, — кричит кто-то в другом конце зала. — Он тоже здесь! Дыхание резко перехватывает, а сердце становится тяжелей десятки раз и бухается о ребра с глухой болью. Я дергаюсь, пытаясь обернуться, не обращая внимания на дуло у виска, за что получаю пару увесистых пинков. — Не рыпайся, сука! — угрожающе рычит повстанец, который держит автомат. Его швыряют на пол прямо рядом со мной, так, что его голова приземляется перед моими коленями. Пит неподвижен. Его светлые волосы запачканы серой пылью и кровью, лица я не вижу из-за того, как держат мою голову. — Несчастные влюбленные из дистрикта Двенадцать, — повстанец убирает автомат от моего виска и, выпрямившись, снимает с головы шлем. Я с презрением смотрю на бритого наголо светлокожего мужчину с глубоко посаженными глазами мертво-серого цвета. Похоже, он главный в этом отряде. — За вас двоих назначена награда. За живых. Но не всем это по душе, и мои ребята уж точно не хотят упустить шанс увидеть, как несколько пуль вышибут ваши мозги. — Надеешься совершить подвиг, убив нас? — хриплю я. От звука выстрела закладывает уши. Пуля прошивает воздух в жалких миллиметрах от моего виска. — Я разрешал открывать рот? — шипит бритый. В этот момент Пит начинает шевелиться. Его сразу же подхватывают под руки и опускают на колени прямо напротив меня. Десяток ссадин, разбитая губа и покрасневшие белки глаз из-за лопнувших сосудов. Пит смотрит на меня, и я на мгновение будто снова оказываюсь на арене Семьдесят четвертых игр, когда мы так же смотрели друг другу в глаза перед тем, как съесть те проклятые ягоды. Возможно, всем было бы куда лучше, не приди мне в голову эта идея. Кислый привкус на губах, мгновение и тихая смерть. Сейчас же, кажется, из наших смертей хотят сделать нечто большее. И я нисколько не ошибаюсь. — Женишок умрет первым, — бритый с улыбкой приставляет дуло автомата к виску Пита. Животный крик рвется из груди, разбрызгивает металлический привкус по рту. Мне почти удается подняться на ноги, когда я на приливе адреналина отталкиваю от себя одного из повстанцев, но меня быстро возвращают в прежнее положение, а потом и вовсе притаптывают ботинками к полу. С губ капает слюна и кровь. — Идиотка, — смеется кто-то надо мной. — Поднимите её. Она должна увидеть, как он сдохнет. Я стараюсь дышать ровнее, стараюсь, как Пит скрывать свой страх от врага. Но предательская дрожь сотрясает тело, заключенное в ловушку чужих рук. Пит, кажется, спокоен, но только я могу видеть это в его глазах: сожаление и то самое чувство, которое он прятал от меня последние месяцы. Все мои инстинкты требуют закрыть глаза, спасти себя от этой боли, но я не имею права бросить Пита в последнее мгновение, поэтому я смотрю, смотрю, смотрю на него и мысленно кричу, что люблю его. — Какая драма… Даже хочется верить, что вы в самом деле друг друга любите. Так будет больше смысла в том, чтобы убить Мелларка на глазах его Пересмешницы. И он умрет первым, зная, что она следующая. Пит сжимает челюсти, прикрывает на мгновение глаза, а потом буквально в одно мгновением становится тем самым цепным псом Сноу, который так меня пугает. — А если нет никакой любви? — холодно ухмыляется он. — Ей совершенно плевать на меня, у нее есть любовник среди ваших. А мне без нее на арене было не выжить. Это все одна большая игра. В Капитолии есть ваши люди, они передают Плутарху сведения, которые я добываю. Бритый хмурится и чуть опускает дуло автомата. — Вы ведь пришли сюда за тем же, за чем и миротворцы. Откуда, думаете, пришла информация? — Пит смотрит на мужчину, почти не моргая. Желудок сворачивается, в пищеводе оседает тяжесть, и я боюсь, что меня вырвет прямо сейчас. Даже я сейчас не могу понять, врет ли Пит. Вспомнить, как он держится перед камерами, как легко ему далась ложь о ребенке на интервью перед Бойней, так невольно можно задуматься… Что из всего того, что происходило последние два года было правдой? Мы оба лгали друг другу, и ни он, ни я не знаем всей правды до конца. — И кто те люди в Капитолии? — вскинув бровь, спрашивает бритый. — Назови имена. — Если ты носишь серую форму повстанца, это вовсе не означает, что тебе можно доверить разведданные, — закатив глаза, фыркает Пит. — А если я скажу, что пристрелю ее первой? — бритый встает между нами, осматривая меня с головы до ног. — Тогда я проживу на минуту дольше, — пожимает плечами Пит. — Но учти: убьешь нас, Сопротивление проиграет эту войну. Остальные оборотни в Капитолии слишком трусливы, чтобы продолжать мое дело. На мгновение в зале воцаряется тишина, а затем под черными шлемами начинают шелестеть шепотки. — Заткнулись все! — рявкает бритый и снова поворачивается к Питу. — Думаешь, я такой идиот, что поверю в твои сказки? Ты хорош во лжи, но я не куплюсь на это дерьмо. И я с огромным удовольствием прямо сейчас пущу тебе пулю в лоб. Он встает рядом с Питом и растягивает губы в улыбке, глядя на меня: — Это для тебя, Китнисс. Бритый целится в голову Пита, но на самом деле прострелит мое сердце. — Пит, — невольно срывается с моих губ. Его взгляд прощальным поцелуем касается моего лица. Он любит меня. А я люблю его. Сейчас я знаю это наверняка. Все происходит слишком долго. Я уже молю о звуке выстрела, чтобы все закончилось как можно скорее. Но мертвая тишина затягивает петлю, затрудняя дыхание. Пытка ожиданием страшнее любой боли. Выстрел. Я вздрагиваю, а потом падаю на землю, когда ему вторят десятки других. На меня грузно наваливаются сразу два тела. Мертвых тела. Я пытаюсь пошевелиться, но сил сбросить с себя двоих крепких мужчин у меня нет. Я лежу, задыхаясь от боли в спине и глотке несколько долгих минут, прежде чем кто-то хватает меня за руки и аккуратно ставит на ноги. — Ты в порядке? Я никогда не думала, что буду так счастлива увидеть белую форму миротворцев. Кажется, их здесь не меньше пяти десятков. Все отряды, рассредоточившиеся по зданию, собрались и пришли нам на помощь. — Китнисс? — настороженно спрашивает Нереус, касаясь пальцами моего подбородка. — Где он? — я отстраняюсь и судорожно осматриваюсь в поисках запачканной светлой макушки. Нереус кивает куда-то в сторону и, проследив за его взглядом, я обнаруживаю Пита в дальнем углу зала с рацией в руках. — Командир получает указания насчет… ситуации. Я снова осматриваюсь, но теперь уже в попытке оценить ситуацию. Миротворцы убили лишь четверых повстанцев. Остальные в плотном кольце окружения стоят на коленях в центре зала. Пит возвращается к нам через минуту. Он, хмурясь, прячет рацию в нагрудный карман. — И куда их всех? — кивнув на повстанцев, спрашивает Нереус. — В Капитолий? Пит молча качает головой и, замерев, смотрит в никуда. — Убить. Мы должны убить их всех.