О лисах и их хвостах

"Ты сейчас точно разговариваешь со Стайлзом, Скотт?"       При каждом странном - неожиданном - пробуждении Стилински мысленно произносит эту фразу. "Ты сейчас точно разговариваешь со Стайлзом, Стайлз?"       Каждый раз парень мысленно обращается к самому себе. "Ты сейчас точно не Лис, Стайлз?"       Вопрос без ответа.

***

      Горячая вода – это хорошо. Особенно хорошо, когда ты принимаешь душ. Горячая вода, пар от неё, кафель под ногами теряет последние крупицы прохлады, и Стайлз один. Время Стилински выбрал идеально: в душевой совершенно никого и вряд ли кто-нибудь появится. Вода напоминает Стайлзу большое теплое одеяло, что полностью окутывает его, защищает от внешних звуков, успокаивает. И эти несколько секунд, что удается урвать Стилински, настолько неимоверно божественны, что ради них стоит попасть в лечебницу. Нихрена подобного, конечно, но Стайлз привык везде искать плюсы, и вот это он вполне может за плюс посчитать. Хороший такой, приятный, дурманящий плюс. Но это... лишь на несколько секунд. На несколько секунд, за которые Стайлз успевает представить, что он находится дома, принимает душ перед школой, что отец на первом этаже пьет кофе и читает утреннюю газету. Стайлз так и чувствует, как с кухни слышится еле уловимый аромат жареного бекона и молотых кофейных зерен. Он представляет, как будет на химии стараться минимально привлекать внимание Харриса, но неким магическим образом все равно получит замечание и останется после уроков. Не исключено, что Скотт, как его лучший друг, тоже получит замечание и останется с ним на пару. Вероятность, что друг все же сбежит, гораздо-гораздо больше. Стайлз представляет тренировки после школы, вечера с домашкой, играми, фильмами. Все это заставляет его слегка улыбнуться.       В реальность Стайлз возвращается плавным, мягким толчком. Сначала он чувствует странную тяжесть за своей спиной. Как будто ему сзади накладывают по несколько слоёв... одеял. Точно. Сначала тебе хорошо, ты не обращаешь внимания, что одеял все больше и больше, а потом тебе становится сложно дышать из-за давления. У Стайлза похожая ситуация. Только дышать тяжело ему становилось не от давления, а от понимания.       Пять хвостов за его спиной, что уже давно никуда не пропадают, впитали своей шерстью воду, стали еще темнее, потяжелели и теперь не могут высоко подниматься. Они вальяжно лежат на кафеле, изредка лениво приподнимаясь и сдвигаясь в какую-нибудь сторону. Вместе с этим Стайлз вспоминает, что когда он вернется в школу - если он вернется в школу, - он не будет больше бояться химии и количество его наказаний уменьшится. Ведь Харрис мертв. Его нашли мертвым, привязанным к дереву и с перерезанным горлом. Нетипичная смерть для учителя (для человека вообще), но уже едва ли не норма в Бейкон Хиллз. Стайлз теперь не может беззаботно проводить время, так как его лучший друг стал оборотнем. И еще несколько людей из его окружения стали оборотнями. И новые люди-оборотни появились в его окружении. Уже ничего, ничего-ничего не будет, как раньше. Понимание этого накатывает на него со скоростью асфальтоукладчика вместе с ощущением хвостов, растущих из копчика.       Все, Стайлз, хватит мечтать. Пора возвращаться в реальность. В твою жаркую, хвостатую, ненормальную реальность.       Стайлз прислоняется лбом к кафельной стене и бессмысленно пытается оградиться от ощущения хвостов. Знает, что бессмысленно. Это как оградиться от ноги, руки, головы. Было бы неплохо, конечно, забыть о своём теле, расплавиться в окружающем бытие, как сахар в горячем чае. Или как живые ткани в кислоте. "Стааайлз."       Стайлз крутит краны: добавляет холодную воду и убавляет горячую. "Стаааайлз."       Стилински резко поворачивает вентиль на полную: напор воды сверху усиливается, вода становится ледяной и Стайлз весь съеживается, сжимает челюсти так, что, кажется, зубы сейчас раскрошатся; он сдерживается от вскрика, а его тело прошибает батальонами мурашек так, что парень вздрагивает - они бегут по нему дружно, активно, тыкая копьями кожу с садистским наслаждением. Хвосты дергаются и тут же начинают обнимать Стайлза, окутывать его, нависать над головой и защищать от обжигающе холодных, тяжелых, острых капель. "Стайлз, не надо так, нам же холодно."       Сейчас, разбежался. "Холодно мне, а не нам", - хочет сказать Стайлз. "И все еще холодно", - говорит он себе, впиваясь в ручку крана до побелевших костяшек.       Холодно.       Хвосты как навес или зонт, не подпускают к Стилински даже капель.       Холодно.       Горячая вода, которая впиталась в хвосты ранее, теперь отогревает замерзшее за секунды тело. Когда хвосты вокруг тебя, как кокон, ты словно в маленьком детском домике из одеял. Кто ты, Стайлз: бабочка в пушистом коконе, из которого скоро вылупится неизведанный лисий пиздец, или же ребенок, что прячется от противного взрослого мира в игрушечном домике? - Холодно, - говорит Стайлз.       Внутри домика тепло. Хвосты согревают. - Холодно.       Лишь ногам немного прохладно, ведь они все еще стоят на ледяной воде, которая не успела уйти в слив.       А Стайлзу все-таки тепло.       Тепло.       От досады, от обиды и неконтролируемого приступа злости. Он бьёт кулаком в кафель перед собой, в который только-только упирался лбом, и хвосты тут же раздвигаются в стороны - словно любезно пропускают. Домик все еще стоит - это ведь домик не из соломы, он так легко не пропадет. Ни из-за злого-злого Стайлза (когда Стайлз стал злым?), ни из-за резко ставшей дерьмовой погоды. А погода эта... Ливень. Ливень изо льда, разбитый ледоколом. Злой-злой ветер в лице Стайлза и гром в голосе Ногицуне. Собственный гром в собственной черепной коробке - начинающийся где-то около впадинки между ключиц и кадыка, звучащий грозным рычащим рыком. Он поднимается снизу вверх точно в мозг и там гремит басами, барабанами, битой посудой, почти снося крышу - Стайлз уверен, что чувствует, как кожа головы, на которой растут волосы, по швам отрывается от всего остального. (Иллюстрация к фразе "тихо шифером шурша, крыша едет не спеша".)       И это все - театр одного актера (Стайлз, а как же мы, разве нас не двое?).       Стилински прижимается к прохладному кафелю, будто то - единственное нормальное во всем происходящем, единственное настоящее и реальное, как его поклонение Лидии. Что, кстати, так и есть, ибо в данный момент Стайлз не верит даже в реалистичность самого себя. В первую очередь не верит в реалистичность самого себя.       Интересно, он опускается на пол - это ноги подкашиваются от тяжести хвостов или же Стилински просто устал? Эй, Стилински, когда ты спал последний раз?       Хвосты прижимаются к нему с такой силой, что он оказывается на полу калачиком. Пытается забиться в плинтус между стеной и полом, протиснуться между мизерными щелями - уйти подальше, дальше, как можно быстрее, сбежать из кокона, дома, собственного тела, оставив все на растерзание Ногицуне. Это впервые, когда Стайлз думает: "Да черт со всем этим, я ухожу", ибо впервые он понимает, что не выдерживает.       Хвосты сжимают так, что становится трудно дышать, так, что его накрывает вязкой и отчего-то панической тьмой. Он пытается сделать вдох, но тело и легкие застыли, скрюченные не то неожиданным страхом, не то давлением - хвосты-одеяла, хвосты-плиты, хвосты-пресс. Останется ли отпечаток разбитой сеткой от тела Стилински на кафеле? "Стайлз", - скребушит внутри, надоедливо царапает, не позволяя забыться и отключиться. "Стайлз", - не то насмешливо, не то лукаво, обжигающе сладко.       Бьет сквозь все тело, словно он в печке. Интересно, а ожоги останутся? А вдруг он не может пошевелиться из-за того, что сгорел до хрустящей корочки? "Стайлз!"       Уйди же ты, уйди, сгинь, позволь остаться в позе сгоревшего эмбриона. И Стилински тогда умрет, и Ногицуне умрет, и все закончится хорошо. - Стайлз! - крик, пощечина, колющий жар.       Он бы трясся, как припадочный, но все еще не может пошевелиться. А голос у Ногицуне становится подозрительно беспокойным. - Стилински, черт возьми! Приди в себя!       Стайлз медленно открывает глаза. Видит свет во мраке, плитку, лампочки на потолке, и все это так расплывчато, без контура. Вода в глазах - смесь душевой воды и соленых слез. Он видит лицо Малии, искаженное страхом и панической злостью. Малия, о добрая Малия, Малия, которая вытащила его из под холодной воды, из самого дальнего угла душевой, в который Стилински забился. Малия пытается отогреть его, привести в сознание.       Стайлз понимает, что все его ожоги - это ожоги от холода, а не из-за жара хвостов.       Ему холодно настолько, что он недалек до статуса обледенелого мамонта.       Холодно, не жарко. Ногицуне со своими хвостами может катиться с Кудыкиной горы далеко и надолго.       Стилински, который смог. Победить лиса в своей голове хотя бы на несколько секунд.       С этой мыслью Стайлз теряет сознание.

***

      Стайлз чувствует себя утопающим, у которого нет ни жилета, ни круга, ни соломинки. Его сдавливает со всех сторон, он захлебывается, делает вдохи лишь чудом, когда получается вынырнуть хоть на мгновение. Или же когда ему позволяют вынырнуть. Аккурат для одного вдоха - ни больше, ни меньше. Стилински облизывает искусанные в кровь губы, слизывая соленые капли - он, наверное, тонет в море. Или океане. Или в кастрюле с соленым бульоном. Ему жарко, будто он варится. Варится, пропитывается, становится более сочным и перемешивается с другими ингредиентами, которые давят на него, топят.       Стайлз пытается плыть, но не может - у него гири на ногах и руках, отчего все, что он может сделать, это вертеть головой туда-сюда.       Кажется, Стайлз вот-вот сварится окончтельно. Кипит кровь, кипит голова, кипят мозги. Кипит душа?       В тот момент, когда приходит "просветление", Стилински видит не голубое небо, как ожидает (если ты в кастрюле, то какое небо?), а смутно знакомый белый потолок, отдаленно-мутные лица и такие же голоса. - Плохой Стайлз, плохой, как ты мог так поступить с нами?       Лицо где-то там впереди. Оно далеко, между небом-штукатуркой и им самим, и что-то говорит, кажется, даже обеспокоенно. Что, боитесь, что переварите?       Голос сзади низко хихикает, обволакивает мысли и, как кажется Стайлзу, обнимает его (а такое вообще может быть?). - Не переварим, Стайлз. Не сейчас.       Стилински уверен, что в этих любезно успокаивающих словах есть второй смысл, где-то между строчками, за строчками, или же вовсе - сверху, перед носом.       Стайлз хочет огрызнуться, ответить хоть что-то, ведь, в конце концов, он же Стайлз! Он замолкает тогда, когда наступает никогда. Так почему сейчас - ни слова, ни звука, ни мысли? Ведь не могло же это "никогда" уже наступить? "Бред", - формируется в его голове и, кажется, до Стилински наконец-таки доходит озарение.       Бред. Жар. Лихорадка.       Ледяной душ хоть и помог Стайлзу одержать победу над лисом (маленькую, всего на несколько адекватных секунд), но взамен парню пришлось слечь с температурой. И сейчас, несмотря на все происходящее (снова все нереальное, ложное, сумасшедшее), в этот небольшой промежуток просветления Стилински думает, что оно все равно того стоило. Только вот теперь Ногицуне спустит с него все шкуры, в которые сам же и обрядил. Уже спускает.       Ногицуне топит его, кружит, ревностно душит, обнимая хвостами и руками. Он шепчет насмешливо ласково, на грани будто любви и ненависти - не то пытается защитить, не то убить.       Все это оказывается настолько правдиво, настолько реально, что Стилински трясет, выгибает, разрывает от прорывающегося смеха и страха. И если Стайлз тонет, то Ногицуне - тот, кто сидит на самой низкой глубине его сумасшедшего океана и тянет вниз. Чертов кракен с повышенной волосатостью.       Чужие пальцы лежат на шее, впиваясь когтями до порезов - таких острых, щиплющих, тянущихся вслед за рукой от шеи до живота, что Стилински уверяет себя: "Ложь". Его вскрывают наживую, обнимая со спины - Стайлз чувствует за собой лиса, прижимающегося щекой к его щеке, устроившего голову на ключице. Ногицуне улыбается, скалится, тягуче и опасно. - Ты наш, Стайлз. "Ложь", - когда слова льются в уши, наполняя все нутро, когда грудную клетку разрывает от боли и хочется вцепиться в нее, открывая (ломая).       У Стилински дергаются руки, когда он пытается спастись, но ремни кожаные, крепкие, прижимают к кровати. Будто хвосты опутали кисти - в ловушке, в силках для неосторожных птиц.       На какой-то момент ему кажется, что он так и остался в душе, ведь разве что-то изменилось? Что-то поменялось? Сейчас Стилински сомневается, а правда ли он лежит на кровати, привязанный к ней, ведь по ощущениям он не то парит, не то проваливается. Ниже. Глубже. Безвозвратно. "Ложь", - когда лис кладет когтистую руку ему на невидящие глаза, заставляя опустить веки и не позволяя вертеть головой. "Ложь", - когда Стилински понимает, что тонет он не в океане, не в море и не в бульоне; он тонет, погребенный среди хвостов, что лениво скользят вокруг. Защищают любовно, будто мать свое дитя.       Стайл молится, чтобы это легкое ощущение нерасторопных движений на нем (и под ним) - лишь соскальзывающее одело; молился, чтобы боль - от уколов и лекарств.       Лис смеется, прижимаясь ближе - ближе и некуда. Что, тварь, симбиоз хочешь? Остается только слиться, слипшись кожей и проникнув внутрь, но разве ты уже не внутри?       Стайлзу кажется, что он сейчас заплачет. Так, немного совсем, просто проронит несколько слезинок, ибо нервы сдают. Те самые нервы, что натянуты сильнее струн, а улыбающийся лис, что смеется раздражительно злобно, продолжает играть на них не хуже самых виртуозных музыкантов. Или же остервенелых детишек, что уверены - если бить сильнее и громче, то будет лучше и красивее. - Чувствуешь, Стайлз? - губы касаются уха, язык - ямочки под челюстью, где бьется вена. "Ложь", - кусает губы до крови, до отрезвления, смеясь в душе над самим собой.       Если боль отрезвляет, неужели боли от когтей Ногицуне не достаточно? Неужели еще не веришь, что она реальная? - Мы ведь любим тебя, Стайлз.       Мысли застревают, цепляясь друг за друга и бегая по кругу. От боли до реальности, от реальности до ненормальности, от ненормальности до ощущений. От ощущений происходящего до ощущаемой боли. И заново. Круг за кругом, в котором концентрации нервного срыва все больше, больше, больше. - И ты не хочешь от нас избавляться, - Ногицуне осторожно вытирает губы Стилински, что сжаты до белизны и мелко дрожат, утирает скатывающуюся слезу и облизывает пальцы, смакуя.       Появляющийся седьмой хвост осторожно проходится по лицу Стайлза, будто хочет помочь.       Врачи, что навещают Стилински, не могут понять, почему одеяло каждый раз оказывается на полу, а тело пациента исцарапано в кровь новыми неровными полосами.