Княжна

***

      ― Истукан ты всё-таки.       Отвечаю вопросительным взглядом. Она приоткрывает рот, чтобы пояснить, и тут же чихает из-за щекотнувшей нос былинки. Порыв ветра несет клубы перекати-поля, пригибает гривки ковыля и колючие травы.       Она смешно морщится и, забыв о вопросе, теребит хвостик косы. Верь не верь ― княжна. Шелковые ладони с проворными пальцами, строгие черты лица, прямой взгляд. А уж волосы... В здешних краях их смолоду не стригут, таков обычай, а княжне пристало всех девиц в царстве перещеголять, особенно дочек из других родов. А ведь она всех и обставит ― вон, тринадцатый год пошел, а кончик косы уж колени щекочет.       ― Ай! Да что ж такое-то! ― подпрыгнула краса и гордость рода Залесских, достоинство и безмятежность. Как же. Пока молчит, незнакомцы еще верят. ― Ты только глянь, только глянь!       Изучаю предъявленный репей и киваю. Ну застрял. Опять мне вычесывать. Вообще-то положено Ярине, но та ворчать будет, что сударыня опять за собой не следит, а я-то молчу.       ― Нет-нет, не шевелись, я не велела! ― восклицает она, выбросив вперед руку.       Я же не убегаю, не надо меня ловить. Как стоял с этим бревном в обнимку, в три погибели скрючившись, так и стою. Вон, воробей на коряге уже нахохлился и уснул, а я всё позирую.       Она недолго мечется между кистью и репьем и традиционно выбирает искусство. Принеся в жертву волосы? Нет, на алтарь возложено только мое время.       И оно тянется, тянется, тянется...       ― ...не устал? ― слышится сквозь забытье голосок. Ох, должно быть, я поддался заразительному примеру одного знакомого воробья и тоже задремал. Прямо так, стоя.       Из-за этюдника высовывается пшеничная макушка, а потом и любопытные голубые глаза.       ― Устал. Еще немного, и даму придется невежливо бросить.       ― Не смей! Держи даму, как держал! ― грозит мне кистью. Умбру¹ с носа сначала бы оттерла, гордость рода. ― Я про другое спрашиваю: ты там молчать не притомился? Мог бы что-нибудь рассказать, пока красуешься без дела. Про лес, про... Нет-нет! Ладонь на два пальца выше, как была. Еще чуть выше. И еще чу-у... Вот! Так и стой. И не хмурься на меня. И голову не поворачивай. Смотри на нее!       Смотрю. Уже два воробья. Сидят друг у друга под бочком, греются. Счастливые.       Искоса поглядываю на сударыню. Княжна. Когда пишет картины ― все-таки княжна. Когда смотрит пронзительным взглядом то ли на холст, то ли в пустоту; когда думает, что из сотен жизненных дорог вольна выбрать любую, какая глазу приглянется, и та приведет сквозь яркую жизнь к старости, а не к могиле через пару шагов.       ― Ну всё, всё, закругляюсь, ― разводит руками, ― не смотри так уныло, никудышная из тебя натура, истукан тоже плохонький: с полудня до заката не можешь смирно постоять! Только молчать и горазд.       Вот и нашла бы себе натуру, а меня оставила заниматься делом. Поди за княжичами проще уследить, чем за этой непоседой с вязанкой кистей, телегой красок и списком грандиозных планов.       ― Ну чего ты теперь с этим бревном обнялся? ― То «дама», то «бревно». Вот и пойми этих барышень. ― Брось и иди взгляни, что получилось!       Виновато смотрю на прикорнувших воробьев и сгоняю взмахом ладони. Извините, ребята, «бал» окончен, свет потушен.       Зато на эскизе картины бал в самом разгаре: в открытом поле, в окружении перемигивающихся блуждающих огоньков изогнулись в танце тарра́у. И плевать, что неправда, что в поле на закате мы не танцуем. Зато так таинственнее. А это что за щеголь посерёдке? Поза, рост, уши... Неужто я? Хм. Вечно она всё приукрашивает. Бревно преобразилось еще хлеще: чернявая особа в струящемся платье. Наши оэ́рты таких не носят, но… Да. Главное ― искусство. Но для меня вы, дама с картины, навсегда останетесь трухлявой корягой, оттянувшей руки.       ― Ну как? ― с гордостью вопрошает, вытаскивая гребешок из сумки.       Безмолвно улыбаюсь и тут же получаю им по лбу. Да что ж ты в последний год все время дерешься-то?!       ― Что за молчун! ― сердится. ― Если не скажешь, что думаешь, порву!       Интересно, меня или холст?       ― Как насчет живности?       ― На картине? ― Киваю. ― А, верно, ты прав, таррау ведь любят зверей, как же я не учла! Непременно дорисую. Вот тут ― белочку. А тут… Хм, хм… Лося?       ― Парочку воробьев. Вот здесь.       ― Что, прямо у нее на прическе? Ну даё-ошь… Впрочем... а почему бы и нет? Так интереснее!       Птиц рисует без натуры и, судя по резковатым движениям, хмурится ― мне из-за спины не разглядеть. Недовольна. И так увлечена, что даже не замечает избавление от репья. Что ж, делаю успехи. По волосинке выпутывать его из косы ― то еще «удовольствие».       Зато, между прочим, быть при творце наблюдателем куда приятнее, чем натурой. В два слоя уложив косу на плечо сударыни, слежу из-за ее спины, как дама на картине обретает далекое сходство с натурой ― облюбованной воробьями корягой.       ― Нет. Нет, ну куда это годится? ― бурчит себе под нос. ― Тайр! Достань мне уже птичку, я совсем запуталась!       Вот такая у меня работа.

***

      ― Ничего не понимаю, ― вздыхаешь ты, мой недавний знакомый, и качаешь головой. Деловито чиркаешь кресалом, высекая звездочки-искры. ― Княжна ― и вдруг художничает? Ты не путаешь?       ― Увы.       ― Кхм-кхм, ну ладно, ― делаешь вид, что поверил. Из вежливости, наверно. ― Княжна так княжна, рисует так рисует. Хоть как? Смотреть можно или жуть корявая?       ― Если говорить яснее… Долго выйдет.       ― Я никуда не тороплюсь. Осенние ночи ой как длинны, а уж студё-оны... С меня костерок, с тебя байки ― так и согреемся. Ты-то, гляжу, охоч до разговоров, только начал не пойми откуда.       Пожимаю плечами:       ― И с чего же тогда мне начать?       ― А хоть бы и с начала. Как тебе вариантец, м?       Очевидный. Был бы даже простым, если б я мог разобраться, где у приключившейся неразберихи начало. Вроде найдешь, копнешь на ползубца ― а оттуда новые корни, да все такие кучерявые...       ― Я думал, скажешь: «С приветствия».       Как там приличный люд представляется? По имени-отчеству, по роду-племени, неплохо бы еще сословие и ремесло упомянуть.       В таком случае я ― неприличный.       Но не буду забегать вперед. Это слишком самонадеянно ― думать, что все началось с меня.