Княжна

      

***

              Эх, не счесть в Крепости-на-Углях ни тайн, ни закоулков, ни людей!        Наверно оттого, что где ни закоулок ― люди, а что ни человек ― то тайна. Здесь вообще всё страх как запутано.        Вот взять хотя бы дружину. Кажется, есть она и есть, все в ней воины как воины. Ан нет. Дружины на самом деле две: крепостная и княжеская. Из одной ратники, окромя службы, живут своим хозяйством где-то в окрестностях, а из другой — лишь милостью Залесского, тех только свистни — тут же все по седлам, с копьями, в атаку. У них даже казармы разные, и сразу видно, в которой из них постоянно живут, а в какую только наезжают.       Или боги. В Зубастой крепости каэратам рассказывали про Четверых: мол, Свирепому Родрагу несут дары те люди, что с войной связаны, Зоряну-Мастеру ремесленники кланяются, Остревице-Заступнице за-ради урожаев и плодовитости положено молиться, а Вею Легконогому ― для прибытка в торговле и мира на дорогах. Чудно́, конечно, да и непонятно, что за сущность эти "боги" и какую власть они имеют над людьми, но можно их просто запомнить и постараться не злить. А на деле... У озера, зари и перекрестка, у грозы, чащобы и колодца ― у всего вокруг, куда ни сунься, оказался свой божок или хранитель. Даже за конной сшибкой и плетением кольчуги наблюдали какие-то отдельные помощники Родрага.        "Ну а как же? ― удивился тарянник, у которого каэраты однажды осторожно поинтересовались, зачем Родрагу столько служек на подхвате. ― Он хоть и бог, но разве ж можно в одиночку за всем уследить?"        Лесовики покивали, хотя так ничего и не поняли. Они старались не докучать людям, а из местных таррау рядом был лишь кенсуат. К нему робели обращаться. «Всё-таки в нем больше от Голоса Мудрейшей, чем от "отца воинов"», ― подметила как-то Иррэра, и желающих поспорить не нашлось.        Это тебе не Раулл, здешний кенсуат только зыркнет ― и у тебя спина сама собой выпрямляется, плечи расправляются, а вопросы улетучиваются. Ну, кроме одного: «Я ведь нигде не провинился?». Врелке порой казалось, что больше всех Голоса Мудрейшей сторонится Аиртас, но мало ли, что кому кажется. Наблюдениями она ни с кем не делилась.        Где бы ни появлялись каэраты, все взгляды тут же обращались на них, а пересуды щекотали тонкий слух:        ― ...В энтот раз девок еще больше привезли ― почти что треть, ты гля.        ― Срамота!        ― ...И хде ж теперь наш Веся, хто ж его плюшечкой к обеду угостит...        ― ...А князь-то, князь их так и не приветил!        ― Поди думает, не прогнать ли. А чё? Я бы прогнала. Нешто приличных людёв мало, нешто с работкой не справятся?        ― Дак обычай.        ― ...Мне Веся обещал гостинцев передать, как дому доберется. Кабы не забыл...        ― Да не добрался поди. Они же знаешь, где живут? И-и-и, почти у края Бездны!        ― ...Уж Божья-то Шутка им спуску не даст! ― шептались на разные голоса то там, то здесь, покалывая взглядами в спины.        Может, еще и поэтому казарма понравилась всем каэратам ― их собственная, будто маленькая крепость в крепости. В ней было не просто тихо, уютно или тепло. Но и фраза "как дома" не сгодилась бы для описания того чувства спокойствия, что обнимало душу, стоило здесь задержаться. Нет, каэраты знали, что казарма ― не дом и вряд ли им станет. Здесь было просто... как надо.        И сейчас Врелка больше всего на свете любила вечера. Когда на общий стол встанут принесенные плошки, когда Верга с Аиртасом сядут на одну лавку, но поодаль друг от друга, будто нарочно сторонясь. Когда, провозившись с чем-нибудь, можно будет втиснуться на это местечко между ними, и никто не подумает лишнего ― больше-то было и некуда сесть! Когда разольется по тарелкам мясная похлебка и ноздри станет дразнить запах свежего хлеба. Когда Иррэра начнет подбивать Вирека, мол, "изобрази что-нибудь!", а он, легко подражающий голосам что зверей, что птиц, так заквакает, забулькает и застрекочет, что у Врелки мурашки по спине забегают: только закрой глаза ― и будто воротилась на родное болото.        И когда придет время забраться на свое место, задернуть полог, устроиться на боку и, обеими ладонями прикоснувшись к теплой стене, задремать ― за это Врелка тоже любила вечера.        Но сегодняшнему было не сужено стать похожим на предыдущие.               ― Слыхали? ― первой встрепенулась Врелка, опуская ложку. За столом повисло молчание, в котором снаружи тихо, но отчетливо зашлепали приближающиеся шаги.        Короткий формальный стук, тут же распахнувшаяся дверь...        ― О как! ― крякнул возникший в проеме тарянник при виде двух шеренг каэратов, выстроившихся вдоль стола. ― Ну вы и слухать!        ― А я тебе говорил, ― посмеиваясь, напомнил второй и подпихнул первого в спину. ― Ну, чего застрял? Они не кусаются.        ― Ты из меня дурака-то не делай! Сам знаю.        Лесовики наблюдали за людьми в гробовом молчании. Тех оказалось всего двое ― два обычных, почти одинаковых вояки, различить которых было проще по голосу, чем на вид. В деле распознавания людей ещё помогали наряды да прически, но тарянники, как и каэраты, облачены были одинаково.        Люди меж тем о чем-то переругнулись, и второй, бойкий, на пару шагов приблизился к столу.        ― Ну здоро́во, с кем не видались, а с кем видались ― так еще раз, ― сказал он. ― Кто меня покуда не знает или просто не признал, так я Стрека́ло. А это ― Рыся́й. Он с лесовиками раньше не служил, так что глазеть на вас будет, как на...        ― Слышь ты!        ― Но привыкнет, ― заключил Стрекало, вернув напарнику тычок.        Врелка мельком глянула на лица товарищей напротив ― те выглядели растерянными. Ну да, на службе-то тарянники вели себя иначе! Не понимая, к чему эти перемены, никто из каэратов снова не проронил ни звука.        ― Да не стремайтесь, ― хмыкнул Стрекало. ― Чё за рожи? Как будто мы к вам пришли с приговором.        ― А мы же с приглашением, ― поддержал Рысяй.        ― Скоро работенка привалит ― не разгребемся, ну вот мы с ребятами и решили напоследок подрасслабиться. Айда с нами! Не в служу, а в дружбу. Посидим, погутарим. Нам друг на дружку теперь десять годков любоваться, так пошлите хоть познакомимся как следоват!        Каэраты стали переглядываться. Рысяй следил за ними с опасливым любопытством, Стрекало ― с усмешкой. Он-то здесь не первый год тарянничал, еще раньше Неждана пришел.        ― Спасиво за рриглашение, ― со всеобщего молчаливого одобрения ответила Иррэра, ― но в наставлениях и... ― она замешкалась: слово "предписания" в ее исполнении еще не понял ни один человек, ― и в накасах о таком ничего не говорилосс. Мы не снаем, мошем ли с вами ити.        ― Тю. Так это ж всё затеял Божья Шутка!        ― Но кенсуат...        ― А кенсуат его поддержал.               Праздник был заборист.        По правде говоря, так затеянные посиделки никто ни разу не назвал, но у Врелки ощущение были именно такое ― праздничное.        Большая компания, отсветы костра, грибной бульон с беля́нкой, низкие угловые скамейки и подброшенные в огонь семена полосатой со́рушки ― почти как дома в Сытые ночи. Одни лесовичьи кружки чего стоили ― выдолбленные из дерева, похожие на шары. Какие только родовые узоры не отмечали их бока!        "Таррау здесь не чужаки, ― нашептывала то одна, то другая мелочь. ― Вы здесь не первые".        Человечьего тоже хватало. И брагу таррау не пили, и вели себя потише, и музыкантов ради увеселения не звали, но уши, нос и глаза, как нарочно, выбирали из окружающей их круговерти знакомые нотки, запахи и образы.        Каэраты, как и договорились, пришли сюда все вместе. Из людей же, кроме дюжины тарянников и обещанного Пенька, здесь были и княжеские дружинники ― а как иначе, гуляки расположились как раз во дворе между казармами. Он, и без того именуемый Ма́лым, теперь стремился к званию "Тесный".        Откуда-то из-под стены бренчали струны и порой раздавался голос, в ответ которому люди смеялись и кричали, но мало кто из таррау понимал спетое настолько хорошо, чтобы присоединиться к веселью. Между собой они по привычке говорили на родном языке, хотя еще кенсуат Раулл наказывал почаще пользоваться человечьим. Привыкайте, мол.        Когда воздух загустел от вкусных запахов до того, что им можно было бы закусывать, а некоторые вояки уже начали изъясняться на своем же языке точно лесовики ― с акцентом, к костру вышел самолично Пенек и, вскинув вверх какую-то палку, без труда завладел вниманием.        ― Я тут слыхал между делом, ― отрывисто и громко начал он, ― что у наших друзей... отставить! у наших братьев, у лесовиков, есть хор-роший такой обычай. ― Он оперся на прихваченный дрын и оглядел притихших гуляк. ― Говорят, они любят устраивать поединки на посохах. Правду говорят? А? Правду?!        Тарянники и ратники одобрительно загудели.        ― К чему он клонит? ― шепнула на ухо Иррэра, и Врелка с сомнением пожала плечами.        ― А еще я слыхал, что и люди не брезгуют в этом деле поднатореть, ― продолжал Пенек, жестом угомонив разрозненные возгласы. ― Да вот, к примеру, как я. ― Он перекинул посох в другую руку и, слегка рисуясь, крутанул. Вышло не то чтобы впечатляюще, но убедительно. ― А есть ли среди нас кто-нибудь еще, кто в эдакой фигуре себе по лбу не врежет, а?        Несколько дружинников хохотнули, захмелевший Стрекало попытался что-то воскликнуть, но Пенек, вытянув шею, прикрикнул в толпу:        ― А ты сиди там и не ёрзай! Про тебя и так все знают, герой. А вот что же наши бережники?        Те ответили молчанием, и Врелка их понимала. Даже неважно, кто победит в подобной сшибке. Бить командира, человека ― это... Еще бы предложили отвесить пинка кенсуату!        ― Значит, никто? ― в голосе Пенька послышалось разочарование. ― Первый раз вижу лесовиков, которые отказываются от своей же народной забавы. Ну не боитесь же вы, в самом деле! В каэраты вроде трусов не берут.        ― Кто трус? ― к костру выступил Вирек. Он так характерно приволакивал ноги, будто успел пожевать чойты, хотя Врелка этих плодов на празднике не видела. Чойта дарила расслабленность и приятный шум в голове, однако выветривалась быстро и, в отличие от многого другого, бесследно.        ― Надеюсь, что никто, ― охотно откликнулся Пенек. ― Однако же и очередь с жердинами почему-то напротив меня не толпится.        ― Вы нам командир! ― выкрикнула каэрати с противоположной стороны от костра.        ― Это завтра я вам буду командир. А сейчас ― собутыльник! ― Он глянул на чуждых возлияниям каэратов и поправился: ― Сотрапезник? Сокостёрник? Да Бездна с ним, сами придумайте!        ― Тогда я стану драться! ― окончательно осмелел (или обнаглел?) Вирек.        Рысяй тут же подкинул ему второй посох.        ― Ну теперь держись... ― выдохнула Иррэра. И начался поединок.        Правда как начался, так и закончился ― спонтанно и быстро.        Вирек едва переставлял ноги, а Пенек, если и был навеселе, со своим телом из-за этого не разругался и палкой орудовал прилично. Никто и глазом моргнуть не успел, как лесовик, упустив посох, полетел на землю.        И пошло-поехало. Желающие померяться силушкой люди и таррау собрались в напророченную Пеньком не шибко большую, но всё же очередь. Чтобы всё было по-честному, стали бросать монетку.        Но забава и правда была народной лесовичьей, не людской, потому довольно скоро и Пенек, и Стрекало, и дружинники очутились в рядах проигравших, а ловкачи из каэратов остались биться друг с другом.        Никто об этом не пожалел. Люди выкрикивали заковыристые имена любимчиков, рискуя наконец-то их запомнить, лесовики не отставали. Пенек, привалившись к стене казармы, прихлебывал из кружки и усмехался.        А неподалеку от поединочного круга кипели другие страсти.        ― Пожалуйста! Ты же отлично бьешься, мы все видели. Иррэ, скажи ему!        ― Видели, ― посмеиваясь, подтвердила та. Они вместе с Вергой стояли рядышком, пока Врелка пыталась выжить приятеля с облюбованной им лавки. ― Иди, Аиртас. Развлечешься.        ― Я развлекаюсь иначе.        ― Ну пожалуйста, ну хоть сейчас, а? ― Врелка просяще прижала уши и вытянула руки. ― Весело же! Что плохого в том, чтобы показать себя? Позабавиться вместе со всеми.        Аиртас, до того упрямо смотревший вперед, наконец оглянулся на настырную компанию.        Верга тут же поднял ладонь:        ― Я не при делах, Ауребрас. Не умеешь ― не надо. Я ж вот не иду ― и ничего. Там и без нас полно желающих махать дубиной. Ребята могут подкинуть сюрпризов, а ты-то по сюрпризам не мастак.        Аиртас отвернулся.        Посидел-посидел, наблюдая за мельканием посохов и не обращая внимания на разговоры приятелей, а дождавшись конца боя, встал и прямо через круг ушагал выбирать себе дрын по руке.        Верга, посмеиваясь, покровительственно хлопнул подругу по плечу:        ― Учись! Что б ты без меня делала, Лайнэ?               За Аиртаса болели сначала втроем, но вскоре ― уже в солидной компании. Он как-то упоминал, что до Зубастой скрещивать посохи в поединке ему доводилось только со старшим братом. Однако сейчас эта ограниченность, видимо, не мешала ― как боец Аиртас был хорош, хоть и ничуть не обаятелен.        ― И вот надо тебе это было? ― шепнула Иррэра подруге, наблюдая, как он теснит противника.        ― А разве плохо получилось? ― так же тихо откликнулась Врелка, не отрывая взгляда от площадки и часто моргая от близости дыма. ― Он же хороший. Ловкий, умный. Но как об этом узнают другие, если он всегда будто в кокон завернутый?        ― Кокон. ― Иррэра в задумчивости передернула ушами. ― Ну пускай будет кокон. Только я всегда думала, что если вскрыть его насильно, раньше времени, то получится не бабочка, а суп из гусеницы. Нет?        Врелана не ответила, только сильнее стиснула покатые бока деревянной кружки.        Она сама не понимала, отчего так рвется помочь, когда не просили. Но ведь друзья на то и друзья, чтобы и без просьб чувствовать, когда надо прийти на подмогу? Да и не только с друзьями это работает! Придержи шатающуюся лестницу, вложи инструмент в тянущуюся руку, распахни дверь перед несущим поклажу, накинь одеяло на продрогшего соню, поделись горсткой припасенных ягод с ближним ― и тебе ответят улыбкой или благодарностью. Только Аиртас непременно добавит "Не стоило, я сам", будто не желая посрамить прилепеленную Вергой кличку.        Но, стоило отдать должное, в одиночку он правда неплохо со всем справлялся. Вот как сейчас: из всех бойцов в круге остались двое самых отличившихся, в том числе и он.        ― Давай, Ауребрас! ― сложив ладони рупором, надрывался Верга. ― Задай жару!        Рядом кто-то вопил ободрения его противнику, напротив ― опять Аиртасу. Галдеж стоял такой, что струнные переборы давно в нем растворились, а в нескольких окнах величественного пятибашенного крома (6), сердца крепости... Врелка прищурилась, но так и не смогла разобрать, правда ли там стоят человечьи фигуры.        Неудивительно, если оттуда и правда наблюдают ― посмотреть будет на что. Поединщики подобрались оба шустрые, но совершенно разные, и всем было страсть как интересно, что победит: задор или сдержанность?        Аиртас бил ровно так же, как вел себя по жизни: четко, конкретно, ничего лишнего. Всё: движение выпад, уворот ― ради цели. Его противник, напротив, отличался изобретательностью и всё время откалывал что-нибудь неожиданное. "Это для Ауребраса сейчас самая большая опасность, ― лихорадочно, с видом знатока тараторил Верга. ― Самая большая!"        Скрестить посохи противникам еще не доводилось, и Врелка слышала, как многие люди бьются об заклад о том, кто одержит верх. Сама она могла бы поставить на победу Аиртаса разве что казенную кружку. Сумка с пожитками осталась в казарме, да и едва ли там найдется что-то ценное и при этом не памятное.        ― Ну что, подруга, ― Иррэра азартно сверкала глазами, стаскивая с запястий широкие браслеты с черно-белыми узорами, ― рискнем? Мне нравятся эти ребята!        ― Поставишь по браслету на каждого? ― рассмеялась Врелка.        ― Тха, люди, люди! Мне нравятся люди. Ну и немножко ― так и быть, твой Аиртас.        ― Надо было тоже что-нибудь прихватить, ― досадливо вздохнул Верга, провожая взглядом упорхнувшую Иррэру. У него-то, в отличие от многих, в мешке всегда валялась пара-тройка свежевырезанных безделиц.        ― Тебе тоже немножко нравится Аиртас? ― поддела Врелка.        ― Атанарра! Да кто сказал, что я не поставил бы против?        Врелка, посмеиваясь, не стала отвечать. Уж трех-то Сезонов хватило, чтобы заметить: якобы закадычные соперники ― не такие уж соперники и неплохо ладят между собой. Только почему-то не желают это признавать в открытую, кого из них ни спроси. Одно слово ― раэнхас!        ― А хотите еще интересней? ― вдруг воскликнул давно позабытый Пенек. ― Вот этот боец говорит, что готов выступить в одиночку против обоих наших молодцев. Ага, против тех, которые сегодня всем здесь навешали, кроме друг дружки!        Взгляды тотчас скрестились на Неждане Гудимыче. Рядом с ним, опираясь на разноцветный, украшенный обмотками посох, стоял Аргис.        ― Тше!        ― Всё-таки вышел!        ― Атанарра!        ― Так нечестно! ― загудели разгулявшиеся каэраты вперемежку на своем и человечьем, немало удивив дружинников.        Конечно, те-то не знают, кто таков Аргис! Он, профессиональный поединщик, своего призвания не скрывал, но прежде всегда отказывался биться с сослуживцами чаще и сильнее, чем полагалось на тренировках. А тут!..        Аргис вышел в центр. Пара нсостоявшихся соперников встретила его традиционными приветствиями и выжидательными взглядами.        ― Я по-прежнему считаю, что биться с любым из вас ― это несправедливо. Поэтому и вышел против двоих лучших, ― пояснил он, хватая посох за середину и вскидывая горизонтально, на уровень плеч.        Его оружие было вполовину длиннее, чем у любого из противников, с полыми кругляшами на концах. Обмотки на древке чередовались по цветам: желтая, алая, желтая, алая ― что придавало посоху скорее несерьезно-праздничный вид, чем опасный. Отчасти это было правильно: настоящие, ритуальные поединщики сражались друг с другом только раз в Сезон, на церемониях.        И началось. И закипело.        Едва столкнулись посохи, как Врелка поняла, почему Аргис отказывался биться раньше. А кто здесь истинный поединщик, поняли, наверное, даже звезды на небе.        Аргис не просто сражался ― он сражался красиво. Даже лишние ― призванные показать пластику бойца ― движения будто не доставляли ему неудобств. Обмотки на посохе мелькали так быстро, что сливались в разноцветные круги или свивались прихотливыми змейками. Навершия отзывались на каждый удар сухим дробным стуком, как набитые горохом погремушки.        Противники не зевали, сновали вокруг него тенями ― как ни крути, из всех собравшихся они правда были лучшими. Но по сравнению с Аргисом ― все-таки просто тенями.        ― Ушш! ― выдохнула над ухом незаметно вернувшаяся Иррэра. Глаза у нее были круглыми, как луны.        Ц-ц-ц!        Противники отпрыгнули, разделенные широкими взмахами пестрого посоха.        ― Вместе, давайте вместе! ― надрывался Верга.        Ч-ч-ч!        Серия коротких ударов. Аиртас прижат к краю, кольцо зрителей попятилось назад.        Шшш-т-т!        Обманный выпад, подсечка. Второй противник полетел оземь, прямо под ноги Аиртасу, спешащему на помощь. Аиртас перепрыгнул, но от неожиданности ― неуклюже, и Аргис, пользуясь этой ошибкой, довершил дело. В два взмаха провернув посох, опустил его на землю и, отшагнув назад, широко развел руки.        Несколько мгновений во дворе царила такая тишина, что был слышен каждый всплеск набегающих на берег волн.        А после взорвалась радостными криками. Люди шумели громче всех: хлопали, стучали всем, что под руку попадется. Гвалт оглушал, и Врелка лишь отстраненно смотрела, как на площадке Аргис по очереди подает руку противникам, предлагая помощь; как Иррэра оборачивается к подруге с ошарашенным, но восхищенным видом; как Верга, скрестив руки на груди, выкрикивает: "Это всё равно нечестно!" ― но его никто не слышит. Кроме Врелки, разумеется.        ― Нечестно? ― ожила она.        ― Конечно, Лайнэ, ― сердито отозвался он. ― Эти по сколько боев уже отмахались? А он-то свеженький, как лист в Сезон Изобилия.        Наверху, за окнами крома, уже отчетливо маячили люди ― краем уха Врелка слышала обрывки их разговоров.        ― Вот это ловкач! ― перекрыл всё Неждан Гудимыч. ― А на кулаках так можешь? На мечах?        Аргис покачал головой и стал что-то объяснять. Побежденные противники под шумок растворились в толпе.        ― Ну что же, это ладно, ― усмехнулся Пенек. ― Посох так посох. Может, найдутся еще охотники помахаться с нашим молодцем? Нет? А за награду? Кто его одолеет ― на всю князеву Годину освобожу от службы, да услышат Четверо мои слова! Можно даже вдвоем или втроем против него столковаться, наш боец не против. Да? Вот, я же говорю: не против.        Каэраты заволновались, зашептались, но вперед так никто и не вышел.        ― Нет, значит, охочих? Вообще? И вон там тоже? ― Пенек обернулся вправо, и ратники понятливо расступились под его взглядом, открывая подножие крепостной стены.        Там, на границе пляшущего света, на каменных ступенях сидел кенсуат. Рядом с ним, придерживая висящий через плечо расписной дюжеструнец, стоял давешний певун.        На миг повисло выжидательное молчание.        ― Ну конечно же хочу! ― воскликнул певун, перекидывая инструмент на грудь, и тут же затренькал что-то воинственное. ― Бьюсь об заклад, мой друг Неждят: язык шута острее пики! Разит больней, чем посох, слово ― к его ударам не готовы ни жалкий воин, ни великий!        Кенсуат на всё это даже ухом не двинул, будто приглашение на бой действительно никак его не касалось. Еще несколько мгновений Врелка видела, как вспыхивают рыжие костерные отсветы на чешуе его доспеха, а потом толпа сомкнулась за спиной вышедшего на середину музыканта.               Ох, отчаян наш Стрекало ―        Принял он на грудь немало,        Разярился что медведь ―        Не свернуть, не одолеть!        Ай да удаль, ай да пыл!        Он бы горы своротил!               Музыкант, поющий всё громче и громче, жарче и жарче, на миг замолчал и прижал ладонью струны. А потом усмехнулся и закончил:               Только жаль, что на пороге        Одолели его ноги!               ― Н-не было т-такого! ― сквозь смех и гомон взревел пьяненький Стрекало откуда-то из-за спин, но на виду так и не показался.        А певун завел снова:               Хрясь! Удар ― и посох в щепки!        Жжет народ глаголом крепким,        Дым над кругом коромыслом,        Словно в годы Благомысла!               Он пел что-то еще, балагурил, и все, должно быть, понимали, что на этом сегодняшние поединки окончены.        Сегодня Аргиса никто не одолеет.        ― Видели? ― с горящими глазами зашептала Иррэра. ― Ушш, вы тоже это видели?        ― А ты-то чего радуешься? ― фыркнул Верга. ― Отмечаешь потерю браслетов?        ― Чохгра-шша с этими браслетами! Вот это бой! Откуда он? В нашем кругу таких поединщиков не было. Я и не знала, что он такой... сильный, ловкий и эффектный одновременно! С виду-то вон какой воспитанный.        ― Прямо сногсшибательный, ― мрачно сострил Верга, глядя поверх ее плеча на приближающегося Аргиса. ― А ты подлец, приятель.        ― А ты как бьешь, так сразу наотмашь, ― откликнулся тот.        Иррэра вздрогнула и, обернувшись, слегка порозовела ― Аргис явно слышал ее недавние восторги, но виду не подал.        ― Ну не стерпел, не стерпел, ― сказал он, оправдываясь. ― Что теперь ― пойти и повеситься? Вы все так веселились, а я...        ― Тогда почему ты не вышел сразу? ― укоризненно спросила Врелка.        ― Смеешься? Никто бы ко мне не полез, ― он оглянулся на бестолково шатающуюся у костра фигуру и усмехнулся: ― Ну, кроме Вирека, конечно. Да я же и не собирался выходить! Вообще. Но... ― он виновато развел руками.        ― Правильно сделал, что вышел, ― прощебетал новый голосок, и компания разрослась еще на двух лесавок. ― Разве это плохо ― показать, на что ты способен?        Врелка, отвернувшись, поморщилась ― что-что, а откровения Ултарины ее интересовали меньше всего.        Но Верга ввязался в спор, к компании (или, скорее, к Аргису) стали подтягиваться другие каэраты, и она, окончательно выпав из разговора, побрела прочь, вдоль казармы дружинников, разглядывая сначала людей у костра, а потом окна в крепости, образцово темные и безмятежные. Будто и не было там никого.        А ведь никто так и не прогнал со двора шумное гульбище, хотя уже давно за полночь и людям, особенно господам, полагается спать. Князя в Крепости до сих пор нет, но кого-то же он оставил за главного? Брата какого-нибудь. Или дядьку.        Словно тоже вспомнив приличиях, стали разбредаться дружинники. Рысяй, нещадно зевая, волок едва перебирающего ногами Стрекало, Пенек наблюдал, как тушат костер, вокруг слонялся местный призрак, которого Врелана, к стыду своему, никак не могла запомнить по имени. Возле сдвинутых лавок что-то обсуждали несостоявшиеся противники. То есть Аиртас, конечно, больше слушал, но с таким заинтересованным видом, что не хотелось отвлекать. А неподалеку... Нечаянно столкнувшись взглядом с кенсуатом, Врелка по привычке опустила глаза, да так и пошла дальше ― вертя в руках пузатую кружку и рассенно ее разглядывая, пока не развернула к себе резьбой ― старым-старым, полузатертым знаком ур'Четтаси́.        Знаком вергиной Ветви.        Врелана замерла. Призадумалась.        Тихонько фыркнула.        И, подойдя к столу, взяла первый попавшийся нож.               Вряд ли слуги, поутру собирая посуду, обратили внимание на россыпь светлой стружки и посудину с тремя знаками в рядок: один старый, два новых.        Четтаси́, Шиэлли́ и Раэрда́ни.              

***

              Поединки давно закончились. Разбрелись по кроватям остальные "зрители", а он всё стоял у окна в своих покоях и глядел вниз, на огни и россыпь темных силуэтов.        Глядел, глядел, будто надеялся различить среди лесовичьих фигур какую-то знакомую. Или ждал, что позовут.        ― Благомысл Славутич, свет мой, ― тихонько окликнула жена, и князев брат, словно очнувшись, задернул занавесь.        Не позовут. Место свое знают.        А и позовут ― всё равно не пойдет.        Не пристало.              

***

              ― Так не бывает, ― бурчал на следующее утро невыспавшийся и сердитый Верга. ― Врелке можешь чего угодно свистеть, но так не бывает. Нельзя победить столько народу, если раньше сражался на поединках только против брата!        ― До Зубастой, ― дотошно уточнил Аиртас.        ― Хоть до, хоть после! Так нельзя. Невозможно. С одним противником за всю жизнь!        Аиртас покачал головой.        ― Когда это я говорил про всю жизнь? На поединках дрался с Руннатом. А в лесу ― с черноядками.        Верга пару мгновений глазел на него, вспоминая тварей, которыми в деревне пугали излишне шустрых и самоуверенных юнцов, а потом только и спросил:        ― Зачем?        ― Мешали. Мы ― им, они ― нам. На холмах их было много.        ― И ты, конечно, шастал только на холмы.        ― Там растет уто́э, мы его собирали. Приходилось вертеться. Самки самые злые, держатся стаями, но их можно запахом обмануть, если знать, чем помазаться перед выходом. А самцов ― нет, эти как учуят — наоборот сильнее бесятся. Они одиночки. Правда здоровые. И у них воротник. Если в ямку, вот сюда, ― Аиртас, задрав подбородок, махнул куда-то в область шеи, ― попасть, то можно с одного удара вырубить. Ну а если он уже раздулся, то можно ещё потыкать по сгибам с внутренней стороны, там тоже уязвимые места. Бывают. Потому что у некоторых на верхних лапах чешуя тонкая. А у некоторых ― нет. Так что вообще-то лучше сразу драпать. Но с ними всё равно проще. Вот если из стаи кого-то убьешь, можешь больше в лес не соваться.        Верга не нашелся, что ответить.        Если в их деревню (не иначе как по недоразумению) привозили утоэ, один стебелек стоил как мясо трех оленей. И теперь Верга, кажется, начал понимать почему.