Княжна

      

"Гляньте, гляньте, что творится:        Каэраты вышли биться!        Пятна друг на дружке сами        Разбавляют синяками".               из свежих частушек Медоуста

             

***

              В разговоре затишье, но это, боюсь, ненадолго.        Сквозь узкий пещерный лаз еще виднеются ощетинившиеся лесом холмы, над ними ― выцветшей лентой закат. Ты возишься с огнивом¹, цедя под нос что-то неслышное и наверняка нелестное. Звездочки-искры взвиваются от каждого удара, а труту хоть бы хны. По-моему, он отсырел, и нет смысла переворачивать его с боку на бок, раздувать, да и жуткими карами запугивать ― тоже.        Искры вспыхивают в сумраке и, разлетаясь, гаснут. Для одной, жгуче-яркой, подставляю ладонь, но огненная точка исчезает, не коснувшись.        Пару мгновений молчу.        ― А ты когда-нибудь видел блуждающие огни?        ― А? ― поднимаешь голову. ― Жгунов, что ли? Или этих ваших?        ― Этих наших. Ат'ллата́рэ.        ― Фу ты, ну и язык, ― ворчишь, возвращаясь к огниву. ― Нет, не видел. А что?        Пожимаю плечами:        ― Любопытно.        Я встречал их только в Залесье, а нигде, кроме Залесья и Аталлуу́ тарра́у не живут.        "Сэ́нха, спишь? ― почудился шепот, будто пробившийся сквозь годы, как когда-то ― через забытье. ― Сэ́нха, смотри, что у меня есть!" ― и сложенные гнездышком ладони. И восторженное личико, вызелененное светом ее сокровища.        "Сейчас же отпусти!"        Того она, конечно, отпустила. Потом еще и еще. Ат'ллатарэ почему-то всегда ее любили. Бабушка толковала это как зловещий знак, отец ― как многообещающий.        Тогда, после испытания, они часто мне снились ― все-все, даже мелкий. То вместе, то по отдельности. Прогоняли, звали назад, шли за мной в каэраты. Хвалили, ругали. Дурачились, охотились, праздновали, умирали... Да мне за всю жизнь не снилось столько снов!        К счастью, чем больше приближался отъезд, тем реже они приходили. И, видит Древо, без них хватало забот.              

***

              Зубастую покинули на закате.        На сей раз вместе с каэратами вышли все, даже повариха и караульные, и Врелана не могла отделаться от мысли, что ни их, ни белолицего кенсуата Раулла, ни его помощников старая крепость не увидит еще много-много зим, пока не придет пора открыть ворота для новых соискателей. И почему-то было немного грустно смотреть, как отдаляется полузаросшая стена над рассеченным ручьем склоном.        А вот забираться в крытые повозки сразу за бродами на Кабаньей речке ― уже волнительно. Перед каждой была впряжена пара лохматых длиннохвостых скотин ― люди называют таких лошадьми, Врелка знала. А вот как надо стукнуться макушкой, чтобы влезть этой скотине на спину ― нет!        К счастью, каэратам никто и не предлагал.        Кенсуат Раулл еще долго следил из-под клена, как разбредаются его воспитанники. Сколько Врелка ни выглядывала в окно, он стоял. Совсем как иссэ Улнутис. И от этого тоже что-то тихонько дрожало в груди.        Пока разобрались да расселись, начало светать. В повозке вкусно пахло деревом, тканью и зверем и мерзко ― чем-то сладким. Правое колесо размеренно поскрипывало, снаружи болтали и смеялись люди. Сбоку то и дело напирал жаждущий выглянуть в окошко Верга, а напротив, сгрудившись в тесноте, как лягушки на куцей коряге, рядком сидели Иррэра, Ви́рек и Аргис. Изредка, когда ширина лесной дороги позволяла, снаружи молодцевато проносился дружинник из сопровождения, и Врелка каждый раз с замиранием сердца ждала, что он вот-вот рухнет под копыта своей опасной скотине, но он как-то держался. Будто бы даже без труда.        И кто бы мог подумать, что дорога бывает такой утомительной! К полудню от безделья извелись все шестеро. И наговорились, и человечьей болтовни наслушались, и в окна до тошноты нагляделись ― лес да лес, на что там смотреть, там бродить надо! Остановки не сильно спасли положение, и к вечеру Врелка с Вергой незаметно задремали от скуки, шалашиком сложившись друг на друга.        И кое-кто ― так крепко, что проснулась только от шепота в самое ухо: "Э, Лайнэ!".        Она порывисто выпрямилась и зашипела, схватившись за затекшую шею. Заморгала спросонья.        Почему-то почти не трясло, хотя колесо скрипело как обычно. Верга молча показывал пальцем куда-то ей за спину, за окно.        Было темно. Все остальные спали, все четверо. И по умиротворенному лицу Аргиса, по черным волосам Иррэры, по коленям сидящего между ними Вирека, по пузатой сумке Айта ползли золотистые пятнышки света.        Врелка вздрогнула и наконец-то оглянулась.        Повозка ехала по городу. По настоящему человеческому городу, по выстеленной деревом улице, и двухэтажные дома, сомкнувшись фасадами, как ратники ― щитами, стояль вдоль нее сплошной шеренгой и светились желтыми окнами, будто многоглазые чудовища. И Врелке казалось, что она раньше ослепнет, чем сумеет оторвать от них завороженный взгляд.        ― Э, Лайнэ.        Она обернулась на шепот. Лицо Верги терялось в ее собственной тени, и привыкшие к яркости глаза не смогли разобрать его выражение.        — Хоть не жалеешь? Что рванула за мной.        Оэрта, не задумываясь, подняла ладонь в отрицательном жесте:        ― Ни капли, ― и только потом удивилась вопросу.        ― Это хорошо, ― ответил друг задумчиво, будто сам себе. Говорил он по-прежнему тихо. ― Подумать только ― мы все-таки каэраты. В крепость едем. К людям. Служить. Я никому не дам тебя в обиду.        Врелка и переварить услышанное толком не успела, как он вдруг вскинулся:        ― Смотрите, мы же в человечьем городе! ― причем так громогласно, будто сам только что это заметил.        Аргис дернулся первым, потревоженный им Вирек повалился на Иррэру, где-то в углу завозился Айт...        А Врелка сидела и думала, что однажды всё-таки кое-кого поколотит за привычку так бесцеремонно спрыгивать с темы.               В первой повозке тоже не спали. А кое-кто и вовсе не сомкнул глаз ― Аиртас глядел в окно с самого выезда, будто запоминал дорогу.        Каэратам никто не указывал, где садиться, поэтому он проскочил к повозкам в числе первых, опасаясь, что насчет него могут передумать. Или не хватит места. Или что-то еще столь же глупое ― что угодно! Разумом-то понимал: теперь накладки и неудачи вряд ли возможны, но что-то неподконтрольное, глубинное ворочалось в груди и заставляло волноваться, торопиться, ждать подвоха.        Однако он умел вести себя так, чтобы никто ничего не заметил.        Вскоре после того, как поезд (2) тронулся и покатил по ухабистой лесной дороге, тревога немного улеглась, и Аиртас пожалел о спешке. Чего стоило держаться рядом с Вергой и Врелкой, как обычно? Ехать с ними было бы наверняка не так скучно. А из своих попутчиков он раньше ни с кем не общался больше, чем приходилось по делу. Не собирался и теперь. Только раздражающе-правильное лицо Ултарины всю дорогу напоминало, как близко он однажды был к позорному возвращению домой.        Может, в том числе поэтому Аиртас не давал себе уснуть, как бы утомительно ни тянулось время. Понимал, что это глупо, что так не бывает, но всё равно опасался, что проснется не здесь, а в Зубастой крепости соискателем или вовсе дома ― недорослем-охотником.        Он смотрел на стволы и кустарник, на проезжаемые людские деревеньки, на окраины чего-то большого, сначала тоже принятого за поселок и такого же темного, приземистого, бедного. Смотрел на ворота в стене и двух стражников, на узкие, размытые дождями улочки, на редкие тусклые огни в окнах, а потом и на частые, яркие, на дома высокие, на мостовые деревянные, на заведения шумные, пышущие гомоном и бражным духом.        Смотрел и думал, что по-честному не должен этого видеть. Не должен был сюда попасть. Но как-то вот пробрался.        Голос Мудрейшей ведь не хотел его принимать. Откуда только вызнал про настоящий возраст! Может, отец успел кому-то сболтнуть? Слово за слово, дошло до кенсуата... Уж точно не Руннат. Он умный ― не сцепится языками с первым встречным и не выболтает всё на свете. В отличие от некоторых.        Но всё едино: кенсуат не собирался нарушать правила ради какого-то наглого мальчишки. Пока у того в руках не вспыхнул ат'ллатарэ. Что это было? Знак? Или случайность, а кенсуат просто зауважал чужое упорство и поэтому уступил?        Сомнительно. Да, Извечное Древо иной раз посылает во Время предостережения и знаки. Но не ради Аиртаса же! Он не верил ни в свою исключительность, ни в способность кого-либо впечатлить, особенно Таши Ассалаэлмари. Бред. Глупость. Глупость же?        Однако почему-то он здесь. И не должен никому рассказывать, как пробрался. Да легко! Он ведь и сам не понимал, как это получилось.        И что же нужно сделать, чтобы наконец поверить: всё не отнимут в последний момент?        ― ...не охренели так опаздывать? ― донесся снаружи голос. За время пути Аиртас выучил на слух всех сопровождающих ― этот был не из них.        Первая повозка забрала влево и остановилась. Зашуршали-заскрипели колеса идущих следом. Десятник взялся объяснять что-то про соскочившее колесо у четвертой, про лопнувшую ось и починку, про невесть откуда взявшийся на дороге бурелом, но прибывший оборвал его на полуслове:        ― Ты князю так же будешь заплетать? Он же сам хотел встретить бережников! Самолично! Понял, тухлая твоя башка? Мы же там с обеда, как дурилы, стояли в копье, а ты тут со своей кривой телегой! Остолопы! Да эта ось сама быстрее заросла б, чем вы перед ней по очереди кланялись! Дуб у него упал! Да лучше бы он прямо на тебя рухнул! Квасили поди? У-у-у, я вам! Кто теперь князя пойдет тревожить посредь ночи ― ты?        ― Так давайте обождем до зари, ― предложил третий голос.        ― Прямо будет он тебя на заре слушать, как же! Он по утрянке отбывает по своим господским делам, и кто ж его знает, когда возвернется!        ― Ну и кудыть мне этих-то девать? ― вклинился провинившийся десятник. ― Выгрузить в кусты или прям тут, посередь дороги, до князева возвращения с ними колдыбаться?        ― Их я, может, и пристою. А вот ты у меня до зимы тут проторчишь, дубина!        Застучали, удаляясь, копыта.        Что решили люди, Аиртас так и не разобрал: то ли незнакомые словечки "охренели" и "колдыбаться" были ключевыми для понимания, то ли не решили ничего. Но скоро повозка снова тронулась. Огни за окном стали редеть, а стоило миновать еще одну стену, как сошли на нет вместе с домами. И показалась...        Кто-то из попутчиков охнул. Похоже, не всем хватило путешествий на край леса, чтобы привыкнуть к такой... пустоте. Аиртас не знал, как еще ее назвать, хотя и до переселения в Зубастуют крепость регулярно видел похожую с Ноздреватых холмов. Чахлая больная поросль там сходила на нет, обнажая плоскую, как стол, равнину. Она простиралась насколько хватало глаз и где-то вдалеке перетекала в тучи. Смотреть на нее ночью, когда темнота крадет цвета, было крайне неуютно ― будто и над головой, и вокруг тебя сплошное черное небо, и ты, жалкая травинка, вот-вот оторвешься с земли и в нем утонешь.        Так было и здесь. Город остался позади, пустота без единого деревца убегала вдаль, а по ней, забирая вверх, тонкой тесьмой вилась дорога. Ветер налетал на повозку, будто подначивал ее расправить крылья, и овевал выглянувшие наружу лица полузнакомым запахом сырости и сочной травы, но не болота.               ― Смотрите-ка, ― Иррэра, высунувшись в свое окно по плечи, усердно вглядывалась в темноту, ― по-моему, там река! Больша-ая река!        ― Больше нашей Кабанихи? ― Врелка, напротив, наружу смотреть не рвалась.        ― Тха (3), ну конечно! Эй, Тари! ― Иррэра замахала кому-то рукой и крикнула наружу еще громче: ― Та-ари! Как тебе, а?!        Ветер сносил слова в сторону, и ответ никто не разобрал.        ― Ррат, сколько можно. ― Вирек дернул соседку за ремень, та пихнула в ответ пяткой. ― Ты мне уже всё оттоптала, что могла!        ― Не занудничай! ― весело откликнулась она и вдруг замолчала.        Дорога наконец-то взобралась на пригорок. Позади, словно светлячок на плоском блюде, виднелась горстка огоньков ― недавний город. Княжий поезд колесил по вершине холма, а по обе стороны от него, начинаясь у подножия, черным зеркалом расстилалось озеро, и в темноте ни один таррау не разглядел бы сполна, насколько оно огромно. Холм выступал вперед узким мысом, а на самом его окончании, с трех сторон окруженная водой, высилась Крепость-на-Углях ― родовое гнездо великих князей Залесских. Она казалась темнее и неба, и воды, как дыра, прорезанная в пейзаже, и надвигалась всё ближе, ближе, светясь щелками-окнами в центральной башне. Дорога круто взбиралась на вал, под надзором сторожевых башен огибала крепостную стену и, мостом перекинувшись через ров, наконец ныряла в распахнутые ворота.               Неждан Божья Шутка хмуро следил, как цепочка повозок, миновав два обвода стен, вползает на Большой двор. Верхо́м уже два раза сгоняли бы до Старых Меду́ш и обратно! Но нет, каэратов везли будто престарелых дам.        Прошлые себе такого не позволяли. Правда когда Неждана приняли в Крепость меньши́м тарянником, они жили здесь уже давно и мало чем напоминали тех диковатых косноязычных ушанов, которых он встретил прошлым летом в Зубастой, а в седлах держались так, что будь здоров.        Но прошлых больше не было. Закончился десятилетний срок службы, и, едва стаял снег, они начали покидать Крепость. Божьей Шутке жаловали повышение до старшо́го тарянника, и пока он мыкался по всей Истрадолии, собирая у княжьих родственников детей на воспитание, в Крепости не осталось ни одного таррау, кроме кенсуата. Никого, с кем до ночи резались в кости, с кем десятки раз мотались до Истраграда и назад, на спор пытались заломать друг друга на кулаках и одолеть на посохах, а пару раз и сражались плечом к плечу.        И бревенчатая высокая казарма казалась без них преступно пустой, а клановый флаг на ее крыше ― насмешкой.        Впрочем, скоро от лесовиков здесь станет не продохнуть. И, подсказывало чутье, чего-чего, а заскучать они не дадут. А за всё их "веселье" с тебя, со старшого, спросят.        Кенсуат, скрестив на груди руки, стоял чуть впереди, и надо было уродиться завзятым фантазером, чтобы усмотреть на его звериной роже что-то, кроме сосредоточенности. Ну да, ему-то что. Мало ли он этих ушанов уже и встречал, и провожал, и воспитывал.        И отвечал за них, что самое важное.        Поезд остановился в дюжине шагов, и по команде из дверей повозок высыпали десятка два... нет, похоже, три... четыре... да сколько их там! Надо было половину завернуть обратно в норы, пока была возможность! Или в гнезда, где они там живут.        С пышностью встречи вышла осечка ― вот приехали бы вовремя, тогда бы сам великий князь вышел бы сказать им приветственное слово, а почетный караул-то какой стоял ― копье к копью, броня к броне, залюбуешься! Но кенсуат, узнав, что затерявшийся поезд прибыл в Меду́ши среди ночи, рассудил, что ждать рассвета не стоит. У князя Гордимыслова Година на носу, дел невпроворот, и если вечером было время, чтобы спуститься к каэратам, то утром, перед отъездом, оно вряд ли найдется. Потому караул их встречал обычный, ночной, говорил перед юнцами сам кенсуат, а Неждана и меньши́х тарянников из кроватей выдернули для солидности, не иначе. Они-то не князья, чтоб их покой беречь.        Но ушанам хватило и малого. У некоторых были такие лица, будто впечатлений им навалили пуда два, и все ― на маковку. Не считая этого, каэраты держались хорошо, да и строй свой будто по аршину(4) выверяли. Хоть чему-то научили их в Зубастой.        Божья Шутка пригляделся: в свете факелов лица лесовиков казались будто измазанными краской, чаще темной, но встречалась и светлая ― те каэраты чуть больше походили на людей. Самую малость. И все таращатся то на него, то на кенсуата, явно узнав обоих, а вот Неждан не мог вспомнить ни одной физиономии. Разве что...        Он присмотрелся и усмехнулся. Уж как там звали эту болтушку с желтоватыми пятнами на щеках ― Четверо знают. Но надо обязательно ей напомнить, что обещала "не заставить ошалеть"!               Кенсуат говорил. О выпавшей каэратам чести, об ответственности, о Гордимысловой Године князя, о людях-тарянниках, которые помогут освоиться в Крепости ― словом, важное говорил, но замечал, что всё больше и больше взглядов обращается влево, ему за спину, да так и остаются, чисто привязанные.        Он нехотя оглянулся, догадываясь, кто вылез покрасоваться перед молодняком, и не ошибся. Неподалеку от кенсуата ― чтобы уж точно все заметили ― подбоченившись, стоял глашатай. Молодой, вихрастый, он насмешливо взирал на таррау, почесывая кадык прямо под торчащей из горла стрелой.        Вот лишь бы выщелкнуться! Обормот. Таких даже могила не исправляет.        Он поселился в Крепости давным-давно, но до сих пор держался молодцом и даже походил на человека, если не считать полуразмытые, год от года выцветающие очертания и мертвые глаза, затянутые яркими бельмами.        Говорил же ему не вылезать хотя бы до утра!        Но теперь без толку делать вид, что ничего не происходит. До сегодняшней ночи хорошо если треть новобранцев хотя бы раз в жизни видела ичта́рэ, а кто и встречал, то ненадолго. В лесовичьих землях их быстро отправляли куда следует, чтобы не мешались, да и окрестные людские деревеньки тоже чистили. Будто клопов выводили и у себя, и у непривередливых соседей.        ― Что ж, заодно познакомьтесь. Это Люби́м. Он ичтар-рэ.        "Чё-чё?" ― шепнул за спиной кенсуата караульный, как он думал, тихо.        "Да опять поди про призраков гутарит, ― откликнулся кто-то столь же "незаметный", но Голос сделал вид, что не слышит.        Реакция каэратов была ему куда интереснее, чем пересуды людей, лишь сочиняющих байки про своих "призраков", но на самом деле не способных их увидеть даже мельком.        ― Есть вопр-росы?        ― Есть! ― оживился сам ичтарэ. ― Чего ж так сухо-то? Ваше лесовичество, ну кто так представляет? Я же, можно сказать...        ― Сдам, ― коротко пригрозил кенсуат, и призрак, сбившись на полуслове, забурчал себе под нос что-то неразборчивое и недовольное, но вмешиваться больше не рискнул.        А других вопросов и не нашлось. Но это, знал кенсуат, до поры до времени.               ― А я и не знала, что из человека тоже может получиться ичтарэ, ― озадаченно шепнула Иррэра на пути к высокой, почти вровень со стенами, лесовичьей казарме. ― Разве люди тоже проходят Путь?        ― Какой-то, наверно, проходят, ― устало откликнулась Врелка. После долгой дороги и всего увиденного у нее почти не осталось сил еще чему-то удивляться. ― Да и какая разница...        ― Как это! Раз мы будем вместе с ними жить, то должны их преотлично понимать.        ― А Иррэ́ у нас уже на всё готова, лишь бы дослужиться до Бесценной награды, ― Вирек шутливо подпихнул ее плечом, но по движениям читалось, что он тоже порядком устал.        ― Тха, пускай еще попробует обставить! ― с другой стороны откликнулся Верга.        ― А ты не возникай! ― Иррэра вытянула шею, стараясь разглядеть его через головы. ― Кто вообще сказал, что эта награда одна? И потом, если правда заработаю, я с вами уж наверно поделюсь!        ― Вот успокоила!        Каэраты болтали на родном языке, по привычке понижая голос, хотя идущим впереди тарянникам и обычный их тон наверняка показался бы не сильно громче шепота. Врелка, окончательно выпав из разговора, бездумно таращилась людям в спины, рядом шел столь же молчаливый Аиртас. Но этот-то всегда такой.        Странность Врелка заметила только почти у самой казармы, когда один из меньши́х тарянников остановил отряд и стал преувеличенно громко и раздельно, как для дурачков или несмышленых детей, объяснять, где взять тюфяки и одеяла, в какую половину казармы заселяться парням, а в какую ― девкам, и как прицепить назад свой полог, если вдруг оборвется.        Врелка почти не слушала его, пытаясь разобрать, показалось ли. Ведь показалось? От бревенчатой казармы не может в самом деле веять чуть ощутимым приятным теплом? Не может же?        Уже проходя в распахнутые двери, она мазнула по стене ладонью и на несколько мгновений затаила дыхание.        Казарма каэратов была сложена из ее мечты ― из теплой древесины хашхаи́сэ.               Постройка, притулившаяся возле крепостной стены. Тихонько поскрипывающий ветряк (5).        Высокий потолок. Убегающие вверх ряды полок-кроватей.        Теплая стена. Опустившийся, загородивший ото всех полог.        Темно. Тесновато. Подушка пахнет слежавшимся пером.        Аиртас вдохнул, медленно выдохнул и закрыл глаза.        Он всё-таки стал каэратом.