Ультракаин

       Бледное тело рухнуло на железный каркас. Больно ударившись позвоночником о стальные прутья. Раздирая кости в едкий отравленный порошок. Раскрошив плоть до состояния ужаса. Трещины узорами скользнули по скелету. Обвивая каждый сантиметр белоснежного, костлявого строения. Все тело ныло. Разбавляя молочные реки кровавым кружевом. Дыхание сбилось. Отрекаясь от привычного ритма. Вздохи опустились на уровень хрипов. Хрипы взывали о помощи. Касались голых стен. В паническом хохоте царапали каждый уголок узкого помещения. Метались из стороны в сторону. Спотыкались о несуществующие преграды. В истерии падая замертво. Малахит смешивался с металликом. Показались вены. Те самые уродливые вены на шее. Пульсировали. Скакали. Бешено бились изнутри. Надрывая тонкую плоть. Буквально вырываясь сквозь молочную кожу. Оттягивая, как невесомую вуаль. Синели. Местами чернели. Вздувались. Отзеркаливались от боли. Отражали въедчивую ненависть. Отражали белый дым. Цвет старой бутылки. Шипение Ирбиса. Внутреннего забитого зверя. Раненого. Снежного барса. Зимнего хранителя здешней малахитовой пленницы. Ее болезненные выдохи отзывались в каждом уголке маленькой камеры. С хрипотцой. Подавленной волей. Как при простуде. Когда невыносимо сделать даже всхлип. Черные ресницы дрожали. Под ударами собственной усталости. От кардинального изнеможения. Конвульсия. Разряды тока. Разряды персонального кодеина по венам. Ее откровенный ультракаин. Сильнее лидокаина. В миллиарды частиц мощнее самого редкого анестетика. Изумруд метнулся к окну. Изуродованный бриллиант шарил по небольшому проему. Почти в ужасе. Практически до тошноты безумно. -Первый снег, - нашептывала она хрипло. Словно шокировано. Чуть испугано. Сухим шелестом треснувших губ. Немым ртом. Беззвучными возгласами глубоко внутри. Со слезами погибшего изумруда. – В моем городе вновь первый снег. Аккуратно стирая кровь с молочного лица. Задыхаясь от истерики. От икающей боли глубоко внутри. Тирита приложила руку к раздробленному черепу. Тонкие пальцы тут же утонули в бездне собственной крови. Прилипли. Запутались в смольных волосах. Мягко вошли в плоть собственного естества. Ощущая тлеющую боль в избитом затылке. Куски мяса. Рот растянулся в уродливой гримасе. Чтобы не закричать. Кусала себя за губы. Глотая отголоски кровавой атмосферы. Проглатывая саму себя глубже. Прямиком в глотку и до самого сердца. Обжигая кровавым вином себе внутренности. С диким шипением. Чувствовала, как перехватывает дыхание. Как сжалось до молекул маленькое нутро. Тошнило. Почти выворачивало. Раненый человек в крохотной серой камере. Где единственным источником света было окно. Не больше ее головы. Градины слез постукивали по тонким рукам. Бились громко. Практически с эхом. Роняя дешевые изумруды куда-то вниз. -Простите, - шептала Тирита, заприметив вдалеке свет от высотного здания. Силуэты города. В пелене ноябрьского бульварного снегопада. – Я обещала, - голос ее ломался. Резко. Со скрипом. Надламывался кульбитом. Безошибочно. Ясно. Пищал. Скулил на целый космос. Доставая намного дальше девятой планеты. Утопал в сгораемых звездах. В играх звездной пыли и тлеющих дыр. – Я же обещала вам! – диким шепотом. Неистовым натиском простуженных связок. Хрупкий человек, взирающий в другой мир сквозь дыру ада. Безумно ухмыляясь, когда в камере резко начался туман. Клубки дыма. Призраки снежинок. Призраки тех самых тонких, слабых позвоночников снежинок. Которые она когда-то сломала. Топтала ногами, не думая о возмездии. Кристаллы пуха взметнулись вверх. Встречая шершавый потолок. Резко оседали на костлявые руки. Железную кровать. На раздробленный череп. Утонув в кровавом кружеве ее волос. Несуществующая метель. Посреди тюрьмы. Только в камере Риты. Только сейчас. Он был! Этот призрачный вихрь. Как воспоминания. Воспоминания о снегопаде. О настоящем снегопаде на заднем дворе не ее дома. То, что способна была увидеть лишь Эмбс. Память о снеге. Серый. Прозрачный. Но холоднее возможного. Рита аккуратно спустила ноги на холодный пол. У нее хватило сил, чтобы встать. Вцепившись ослабевшими конечностями в железную спинку кровати. Отказываясь упасть. Удержавшись на шатких ногах. Еле передвигаясь. Двигаясь запредельно медленно. Шлепала по бетону. Босыми ногами. Своей кровью. Оставляя отравленную боль вместе с содранной кожей. Тянулась на носочках вверх. Хватаясь за черные прутья, чтобы не упасть. Высовывая белоснежную кисть. Тонкие пальцы поймали пару снежинок. В безумстве разума она быстро затащила их в комнату. Прижимая руки к груди. В попытке сохранить эти хрупкие позвоночники. Присвоить. Оставить себе. Уберечь от тепла. -Пожалуйста, не тай, - умоляла она, сжевывая рот и поскрипывая от яркой простуды. Снег за стеной свободы, который она упорно пыталась сохранить. Украсть у декабря. Отнять то, что по праву принадлежало ей. Это был ее первый снег! Она обещала, что первый снег они встретят вместе. Они всегда так делали. В начале каждого декабря. Каждого года. Это был ее снегопад. Ее первый. И больше ничей. Ничей, слышите, черт возьми, ничей! Малахит скользнул вдоль далеких улиц. Прокатился по знакомым бульварам. И словно кто-то из прошлого поставил винил. Тонкой иглой выбивая музыку из тех самых воспоминаний. Когда она еще была на свободе. Пустив в воздух аромат тонкой виниловой смолы. Когда она стояла именно на той самой улице, в том самом бульваре, вместе со всеми. Когда играла музыку из далекого и забытого мира. В маленьком кафе, что так напоминал старые фильмы. И тогда Том схватил ее, закружив в импровизированном вальсе. В неаккуратном танце. Придуманном только что. Шел снег. Самый медленный из всех. Запрещено томно. Чуть ласково оседал на проспекты. Клавишные растекались громкими реками по узким улочкам. А Каулитц и Эмбс танцевали придуманный ими вальс. -Вы же не забудете меня, да? - шмыгая носом, она сверлила окошко взглядом. Тот самый бульвар и ту самую улицу. Слушая ту самую виниловую мелодию. Свет серой камеры. Воспоминания о снеге. Призрачная метель. Персональный снегопад Эмбс. Окно из ада. Знакомая музыка. И человек, заточенный на двадцать лет, танцующий собственный вальс в одиночестве.

С первым днем зимы. С первым снегопадом вас, дорогие. Это единственный раз, когда мы все-таки встретим его по отдельности. Единственный. Джейсон Сэмуэл, 1 декабря 2014 года.

-Смотрите! – Келли выскакивала на веранду в легкой одежде. Тащила за собой Эмилию. Прокатывалась по скольким половицам, тыкая пальцем в небо. Старшая Дэлфор обеспокоенно посматривала в сторону плиты, глупо держа в руках половник. А девочка продолжала завороженно смотреть в небо, крепче сжимая горячую руку. – Эльза, смотри скорее! – не унималась Миона, когда подруга выскочила к ним, испуганно осматривая задний двор. А Келли улыбалась, указывая пальцем в небо. -Снег начинается! – Эл задрала голову, наблюдая, как первые снежинки пробиваются сквозь пелену густых облаков. Они повисли, как листья. Собираясь вот-вот упасть. Груздями сорваться с перины и рвануть вниз. Звездопадной пародией. – А Джейсон знает? – восторженно шептала она, убегая в дом и утаскивая за собой Эми. Эльза небрежно смахнула с лица челку, лениво подходя к краю лестницы. Поприветствовав ультрамарином самую первую снежинку на этом дворе. Проследив за вереницей этого полета. Встретив снег. Затуманено спустилась под тающее небо. Под тлеющие облака. Отдала себя в объятья легким перьям. Закрывая глаза в удовольствии. В истоме. Как после долгой разлуки. Дэлфор скучала. Разрешала утопать позвоночникам в горячем омуте своих оголенных ключиц. Раскрошиться в гранатовых волосах. Осесть где-то на щеках. Ласково встречала кубовым туманом новорожденные крупицы. -А ты помнишь, как это было? – она повернула голову к табачному. Он давно был здесь. Эльза знала это. Как только первая снежинка коснулась уродливых трещин в земле. Стоял на веранде, небрежно сложив руки в карманах. Наблюдал так, как он всегда это делал. Из-под полуопущенных век. Закрывая тертый табак в лучах черных ресниц. Словно он и не уходил никуда. Так же медленно поравнялся с возлюбленной, задирая голову в направлении космоса. -Что именно? – закрывая глаза, шептал Билл. Эльза медлила, подставляя ладони под крупные хлопья. А после хватала его за руки, дергая на себя. -То, как мы падали в снег, - Эл утягивала его за собой. Они рухнули прямо в снег. Ломая позвоночники хрупких созданий окончательно, безоговорочно, без жалости. Тонули в перине оттаявшего небосвода. В земном звездопаде. Девушка закрывала свой космический синий. А табачный смеялся. Громко разрывал тишину двора на мелкие части. Каулитц смотрел ей в лицо и не знал, видел ли он ее когда-либо такой счастливой. Вспоминал, как она появилась здесь прошлым декабрем. Резко. Внезапно. Принося за собой хаос. Приведение. Лесной дух. Демон. Эльза появилась перед ним в одно мгновение, раскинув руки, будто для объятий. И Билл подчинялся. Как глупый мальчишка следовал зову зависимой нимфы. Парализованной, казалось бы, навечно. И они так же падали в снег. Так же тонули в холодных оковах. Только в тот раз она задыхалась. От дьявола внутри нее. От голоса. От собственной глупости. От ядовитой паранойи. -Ты хотела, чтобы я умер, - шептал он ей в самые губы. Ее ультрамарин смеялся. Эльза раскрывала свой космос, утягивая его за собой. Еще в тот вечер, здесь же, на этом самом месте, он пропал. Когда Дэлфор простужено выкрикивала свое имя. Когда глубокий синий армагеддон впервые посмотрел на него. Именно тогда он навсегда перестал быть собой. Затянутый в пучину сапфировой вселенной. И так же, как в прошлый раз, ее губы были горячими. До крика сладкими. И от нее все так же веяло специями. Тонким ароматом горького, душистого перца, мелиссы и корицы. Неповторимый запах. Непокорный. Его нельзя было создать и спутать. Персональный аромат его выжившей возлюбленной. Той, что выблевывала свое сердце у него в машине. Глотая остатки себя. Не давая рубцовому органу покинуть себя. Той, что душила его в духоте комнаты проводами от гитар его брата. Она была той, что смогла сожрать его разум уже тогда, когда ее стеклянный силуэт появился на горизонте. И если бы его кружило по миру. Таскало из страны в страну. Этого иблиса он бы никогда не забыл. Ни один момент не был упущен. Он помнил все. Начиная от быстрых взглядов, до первого и сухого «Привет», как только он сюда переехал. Эту неистовую нимфу нереально забыть.

Если бы я мог, я бы прислал вам свой снегопад. Прямиком из Нью-Йорка. У нас здесь невероятно красиво. Особенно на той улице, где я провел свое детство. Я когда-то рассказывал вам об этом месте. Где вдоль узкой дороги земля усеяна маленькими домами. И до самого конца растут высокие, красивые деревья. Ореховая роща как всегда не перестает меня удивлять. Жители позаботились и украсили деревья красивым лампочками и гирляндами. Теперь роща орешника похожа на какую-то мифическую аллею. Как же давно я здесь не был. Высылаю вам свой снегопад. Прямиком из Нью-Йоркской ореховой рощи. Боб Лоури, 1 декабря 2014 года.

Останавливая время назад. Оттягивая. Как воротник. Чтобы не сдавливало горло. Не першило где-то внутри. Повернуть его вспять. Убить! И раскатом запредельного скрежета по внутренним половицам. Вдыхая тот самый ароматно-горький привкус прошлой зимы. Вперемешку с чем-то стеклянным. Душистым парфюмом амфетаминового черта. Восстание. Противостояние воспоминаний. Отторжение. Засасывало. Глубже. Протяжнее. Рокки удивленно отошел от своих мыслей, когда ему на нос прилетело несколько мокрых капель. Он отпрянул от раздумий, задирая голову к небу. В северную Японию тоже пришла зима. А он и не заметил. Была бы Келли рядом, она бы непременно отругала его за это. Девочка бы развела долгую тираду по поводу его забывчивости и невнимательности. Вэнуэль хмыкнул, прикуривая прямо на ходу. Поправив воротник серого пальто, он остановился посреди полупустой улицы. Ночь подходила к концу. А в городе никто так и не думал засыпать. Рокки снял очки, спрятав их глубоко в карман. Зима топила их. Губила. Уничтожала. Приносила с собой упакованную боль. Аккуратно законсервированные страдания. Разнесла по странам. Растащила силу на куски. Они – семья. Они – одно целое. Даже больше. Их связывали узы намного крепче, чем морской узел. Неотразимой сталью. Непоколебимым свинцом. Жаль только, что ни Боб, ни Рокки не знали, что сейчас было в Берлине. Но каждый чувствовал, что там, в замороженном городе что-то не так. От Берлина до Ореховой рощи. Из сердца Берлина до несгораемого Солнца. Из Солнечного в серый Нью-Йорк. И обратно.