Ежик в Замкадье, или Знакомство с родителями

Санек       Я извелся так, что не передать никакими словами. Я проклял себя и свои извращенские мозги за дурацкую идею заманить Макса в мой родной дом. Там, в Москве, все казалось таким простым! Сел в самолет, взял такси и приехал ко мне. Все. Конец истории. Но Макс умудрился превратить простую до безобразия схему в черт знает что. Может, потому что его гениальные хитро-мудрые мозги просто не могли думать по-другому? Только прожженный финансист и избалованный сибарит мог додуматься отправить свою машину впереди себя, а потом догнать ее на самолете. Только истинный Ежик мог заблудиться хрен знает где вместо того, чтобы тупо проехать по прямой 230 километров по ровному асфальту и упереться в наш не самый маленький поселок. Только упрямый Дракон мог отключить телефон из гордости и только настоящий пидорг смог продержаться без любимого под боком одиннадцать дней.       Так надолго мы с Максом не расставались с тех пор, как стали жить вместе. Максимум, что мы проводили порознь, — пять дней, да и то постоянно названивая друг другу по телефону. Я сломался через трое суток. Меня плющило и колбасило так, что моя сестра Машка заподозрила неладное. Еще через два дня она выбила из меня всю правду и пришла от нее в полный восторг, оказавшись завзятой яойщицей и любительницей манги. Шестой день я провел в бегах, потому что Машка, едва завидев мою несчастную тушку, вцеплялась, как клещ, и требовала грязных подробностей. На седьмой день она застукала меня за бронированием билета на самолет, надрала уши и наябедничала маме, так что следующие два дня я провел на каторжных работах: колол дрова и окучивал бесконечные ряды картошки.       Слава всем богам, вчера начали приезжать родственники, и меня оставили в покое. Я забрал ноут, заперся в бане, открыл тайную папку с несколькими фотками обнаженного Макса, которые сделал, когда он спал, и пару раз довел себя до оргазма. Это слегка успокоило мое несчастное тельце и расшатанные нервы, но звонок Василия в три часа ночи практически свел меня с ума. Я пошел в баню, где принялся тянуть время, долго и тщательно приводя себя в порядок. Через три часа я не выдержал и позвонил. «Абонент вне зоны доступа». Эта фраза и голос довели меня до истерики. Я звонил Максу каждые десять минут двенадцать часов подряд. Я порывался позвонить в полицию, скорую и МЧС до кучи, но бдительная Машка ходила за мной тенью и душила такие попытки в зародыше. — Санек, с ним все в порядке. Он сейчас там, где должен быть. Поверь, я знаю, о чем говорю, — шептала она мне на ухо, и я ей верил.       Машка же ведьма. После того, как она два года назад разбудила нас с Максом истеричным звонком посреди ночи: «Санек! Мне приснилось, что тебя трахает Дракон и тебе это нравится. Прикинь?!», я в ее сверхъестественных способностях не сомневался. — Санек! Да что ты сегодня на себя не похож! — возмутился дед, подталкивая меня под руку. — Прости, друга жду, я же говорил, — поспешил исправиться я, разливая водку по рюмкам. Веселье набирало обороты, двадцать человек за столом шумели все громче и веселее, а я снова впадал в панику. — Макс должен был приехать еще утром! — Он тебе очень дорог, да? — улыбнулся в огненно-рыжую бороду дед. — Да. Даже слишком, — буркнул я.       Вообще, про то, что мы с Максом живем вместе, я рассказывать не собирался, но и скрывать это особо не стремился. Пусть будет, как будет. Я заманил его сюда не для того, чтобы устроить скандал, а для того, чтобы он убрал свои чертовы колючки и хоть немного побыл обычным человеком. Чтобы позволил себе поверить еще хоть кому-нибудь кроме меня, Босса, Потаповой и Галочки. — Ты, Санек, смотри, осторожнее с этим, — посуровел дед. — Не дай Бог влюбишься! Как потом с этим жить будешь? — Нормально буду, — проворчал я. Водка и шумное застолье развязали мне язык. — Возьму и его соблазню. — Лучше Галочку снова соблазни, — посоветовал дед. — Хорошая девка была. — На фига она мне? Я ее не люблю! — А кольцо пошто не снимаешь?       На этот вопрос я ответить не сумел. Не мог же я ему сказать, что до боли в сердце хотел увидеть вместо этого кольца другое, то, которое бы мне подарил Макс. Умом я понимал, что желание мое было романтическим и откровенно дурацким, но… но у всех геев мозги набекрень по определению, так что я продолжал хотеть и ждать, не позволяя Максу стянуть Галочкино кольцо с моего пальца и выкинуть его в форточку. Может быть, когда-нибудь до него дойдет? Я украдкой ткнул пальцем в кнопку на телефоне. «Абонент вне…» — Санек! А ну давай, сбацай нам частушки!       Я закатил глаза к потолку, но послушно взялся за гитару. С родней спорить бесполезно. Все равно заставят. На поляне у реки Сели в лодку рыбаки, Сеть закинули в траву, Ловят щуку и плотву. А почему на берегу? А потому что пофигу. «Не влезай, убьёт, мудила!» — Ну конечно, влез… Убило. Следом лезет обормот С криком: «Всех не перебьёт!» Что бы там ни говорили — Несгибаемый народ.       Двадцать глоток дружно подхватили, едва не снеся меня звуковой волной со стула: Тритатушки, три-та-та, Срамотушки, срамо…       Глубокая тишина и изумленные лица подсказали мне, что тот, кого я так ждал, до меня все-таки добрался. Я зажмурился и вцепился в гитару с такой силой, что побелели пальцы. Как мне не броситься ему на шею? Не зацеловать? Не накричать за отключенный телефон? Не разреветься от облегчения? Оу-у-у! Я чуть не заорал вслух. Машка вежливо улыбнулась и выдернула вилку из моей ноги. Сцучка мелкая! Ну погоди, я тебе за это такое устрою! — Добрый вечер, дамы и господа.       Завораживающий тенор Макса наполнил просторную комнату до краев. Теплая рука забралась мне на загривок и вцепилась в шею мертвой хваткой. Я дышал ртом и старался моргать пореже, чтобы, не дай бог, слезы не потекли. — Как вы, наверное, догадались, я тот самый столичный Ежик, который блуждал в вашем уральском тумане почти сутки. — Добро пожаловать, Максим, — рассмеялся дед. — Судя по твоему потрепанному виду, несладко тебе пришлось.       Потрепанный вид?! У Макса? Я вскинул голову вверх, упираясь затылком в стальной живот. Мамочки!!! Похудевшее лицо, заострившиеся скулы, длинная царапина на виске, сухие травинки в растрепанных черных волосах и глаза — дикие, усталые, виноватые и любящие. — Это же не я! Не я довел тебя, Ежик, правда? — в ужасе выдохнул я. — Не ты, — одними губами соврал Макс, лаская мою шею рукой. — Прости, хороший мой, прости меня! — зашептал я, забывая обо всех и вся, кроме него.       Он стер пальцем предательские слезинки из уголков моих глаз и улыбнулся: — Тапок тебе сейчас отдавать или потом? — Я себе этого никогда не прощу, — не смог переключиться на позитив я. Слишком уж вид у Ежика был заморенный. Я таким его никогда не видел. — Рыжик, золотце мое, это неважно сейчас, — сказал он одними губами. — Я люблю тебя, Макс, — точно так же ответил я.       Он расплылся в улыбке, провел большим пальцем по моим губам, и я замер в предвкушении, потому что за этим всегда следовал поцелуй… — Мммгх … ептыть… рррргххх, — сквозь зубы зашипел Макс. — Я говорю, присаживайся, Максим, — фальшиво улыбнулась нам Машка и выдернула вилку из бедра Макса. Маньячка! — Нет, не рядом с Саньком. Слева от меня садись. Я между вами посижу. Новости послушаю, а то наши так галдят, что ни черта не слышно. — Лев Ермолаевич, я поздравляю вас с Днем Рождения, — опомнился Макс. — Желаю…       Ежик принялся вещать, а я наклонился к Машке и жестоко ущипнул ее за бок. Она в ответ ткнула меня острым локтем. Уййй! — Придурки! — зашипела она мне в ухо. — Вы же практически спалились! — Но мы же ничего… — Ничего? Ничего?! Вы друг на друга так смотрели, что все без слов понятно было, а уж когда целоваться собрались, так и вовсе. Деда удар хватит! Ты хочешь испортить ему юбилей? — Не хочу, — повесил голову я. — Вот и веди себя прилично, — прошипела Машка, и я принялся вести себя прилично. Максим       После того, как буйная сестра Рыжика воткнула мне в ногу вилку, я пришел в себя и через час оживленной болтовни, тостов, вкусной еды и невыносимого гама сумел-таки расслабить напрочь сведенные судорогой плечи. Санек, увидев, что я растираю шею, не выдержал, плюнул на грозную Машку, встал у меня за спиной и принялся разминать мне мышцы. Не знаю как Рыжик, а я кончил через пять минут, расслабился окончательно и принялся наблюдать за самыми важными для Санька людьми: сестрой, мамой и дедом.       С Машкой мы договорились на раз. Она сказала, что все про нас с Саньком знает, что чертовски за брата рада и что обязательно нарисует про нас мангу. Что такое «манга» я не знал, но на всякий случай рисовать ее запретил. Она показала мне средний палец, поправила спадающий край какой-то нелепой растаманско-индийской дерюги, в которую была облачена, и сказала, что студенты Архитектурной Академии не признают запретов. Я предложил ей взятку — она обещала подумать.       Татьяна Львовна оказалась стройной симпатичной женщиной, с легкостью опытного кукловода управляющей целой толпой веселых и очень горластых родственников. Они слушались ее беспрекословно. Татьяна Львовна сидела на другом конце стола напротив деда и даже не пыталась со мной заговорить, потому что перекричать всех было практически невозможно, только следила за мной очень уж пристально. Она гоняла молодых девиц и Машку на кухню и обратно, подкладывала в тарелки еду и командовала парадом. Меня она явно оставила на десерт, так что я переключил все свое внимание на виновника торжества.       Дед. Лев Ермолаевич, хищная могучая зверюга в теле человека. Ни за что бы не догадался, что ему девяносто лет. Мощное жилистое тело, абсолютно лысая голова, хитрые зеленые глаза и шикарная рыжая борода делали его мегамонстром. Он наблюдал за мной ненавязчиво, но очень настойчиво, так что когда я перестал болтать с соседями по столу и посмотрел на него, он посадил меня рядом с собой и принялся задавать неудобные вопросы, на которые я с трудом находил правильные ответы. Фехтование, лишь слегка замаскированное светской беседой, и так ни фига не бодрого меня чертовски утомило. Говорил же я Саньку: «Оставь родственников в покое. Ничего хорошего из нашего знакомства не выйдет». Как чувствовал. — А ты любил когда-нибудь так, чтобы искры из глаз и вечность в сердце, Максим? — Да. — И что с этой любовью стало? — Эээ… Все у нее хорошо. — Да? А почему ты ее с собой не привез? — Апп… Привез. Сердце из груди не выковыряешь.       Мы играли со стариканом в вопросы-ответы минут двадцать и первый раунд закончили вничью.       Санек взял гитару, и я на долгое время выпал из реальности, потому что Рыжик был великолепен. Хорошо поставленный приятный голос, отличная техника игры, забавные песни… а я ничего этого не знал и не видел. Два года я прожил вместе с профессиональным музыкантом, но так об этом и не узнал. Он даже гитару домой ни разу не принес!!! Почему? Может, потому что я однажды жестоко высмеял водных туристов-алконавтов и бардов-гитарастов? Ептыть. Придурок и эгоист, что с меня возьмешь? Придется извиняться и дарить ему самую лучшую гитару на свете. Надеюсь только, что Саньку никогда не придет в голову мысль тащить меня в водный поход. Я этого просто не переживу. Хотя… после тех дорожных морей, что я переплыл на Звере, меня смело можно считать профессиональным туристом-водником, и сам черт мне не брат. У меня Баба-Яга в подружках и Леший на подхвате.       После песенного перерыва и унесенного в спальню уснувшего лицом в салате родственника, дед взялся за меня по новой, а я с тоской смотрел на веселую Татьяну Львовну, которая терпеливо ждала своей очереди. Какого черта он меня так допрашивает? Я же просто друг! Сижу, никому не мешаю… пожираю глазами Санька… и периодически огребаю от кровожадной Машки, которая исколола мне ногу вилкой до синяков, маньячка ненормальная! — Санек говорил, ты экономист? — начал второй раунд нашей незримой битвы старикан.       Хочешь узнать, как высоко сижу? Зачем это тебе? Меньше знаешь — крепче спишь. — Финансист. Экономисты деньги экономят, а я над ними чахну. — Говорят, вы, москали, любите большие квартиры?       Какая тебе разница, сколько комнат в моей квартире? Ну, шесть, и что? Нам с Саньком в самый раз, есть где в футбол поиграть или сексом заняться. — Любим. Особенно их коллекционировать, а потом в аренду сдавать. Очень выгодно. — Ты на своей машине приехал?       Черт. Оччень скользкий вопрос. Не хочу я про водителя рассказывать. Подумают, что у меня куры денег не клюют. Они, конечно, не клюют, но знать об этом всем подряд вовсе даже не обязательно. — Да. У меня друг из Москвы через Владимир в Екатеринбург по делам ехал, я ему машину и одолжил. Он очень переживал, что навигатор у вас тут не работает. Сказал, по-любому инопланетяне развлекаются. — Чего так долго к нам в гости не приезжал? — Работы много, да и страшно. Я москвич, для меня все, что за МКАДом, уже Сибирь. Медведи белые по улицам, бородатые мужики с ружьями и все такое. — А в этот раз, значит, не побоялся? — Санек украл мой тапок, уехал домой и выбора мне не оставил. Я без него не могу. Вот и пришлось ехать забирать. Я свое никому не отдам. — Жадный, значит. — Бережливый. — Скупой. — Экономный. — Скользкий, как угорь! — прищурился Лев Ермолаевич. — Хитрый, как Дракон, — лукаво улыбнулся я. — Ничья, — рассмеялся дед и протянул мне руку. — Ох, не прост ты, Максим! Ох, не прост! Слова из тебя лишнего не вытянешь. — А оно вам надо, тянуть? — пожал руку я. — Вы всех друзей Санька так допрашиваете? — Нет. Только тебя, — хмыкнул Лев Ермолаевич, пряча за светлыми ресницами жестокие зеленые глаза. — Почему? — напрягся я.       Терпеть не могу, когда на меня так смотрят. Нож в спину мне вот нафиг не нужен. Лучше уж хорошая война, чем плохой мир. Ну, в данном конкретном случае. — Потому что Санек никогда и ни по кому так не скучал. Он ждал тебя, беспокоился и переживал слишком сильно, — перестал улыбаться старикан.       У меня аж мурашки по коже поползли. Он же меня одной левой уделает, а труп в ближайшее болото выкинет и все, большой привет. Чем я ему не угодил? Все же вроде нормально было! — И? Это плохо? — Я еще не решил, — после небольшой заминки ответил Лев Ермолаевич. — Посмотрим на твое поведение. — Я не маленький мальчик, а вы не воспитатель в детском саду, чтобы следить за моим поведением! — завелся я. — Санек выбирает себе друзей сам — это раз. Я не позволю никому решать ни за себя, ни за него — это два. — Много у тебя в подчинении народу работает? — сбил меня с мысли дед. — Эм… — растерялся я. Этот вопрос загнал меня в тупик. Я ж теперь генеральный директор, ептыть! С одной стороны — больше тридцати тысяч, а с другой — только Галочка. Я выбрал темную сторону солнца. — Секретарша. — Значит, очень много, — протянул Лев Ермолаевич. — Заводы — пароходы?       Я демонстративно зажевал половину голубца сразу. Не буду отвечать! Сам догадывайся, раз такой умный. — Понятно. Друзья у тебя есть?       Какие вкусные малосольные огурцы. Хрусть-хрусть. Объедение. Татьяна Львовна, вы чудо! — Ну, разумеется. Какие у тебя могут быть друзья? Любовниц часто меняешь?       Кха — кха —гхммм. Чуть не подавился! Компотику яблочного хлебнуть. Да побольше, побольше. — Ясно. А любовников? — тихо-тихо и очень страшно спросил дед.       Я сжал стакан в руке, глубоко вздохнул и посмотрел ему в глаза. Хватит. Этому чудовищу я противостоять не смогу. Он практически уничтожил меня морально, не прилагая для этого никаких усилий! Только мощь, голос, взгляд и правильные вопросы, на которые он уже знал ответы. Ведьмак, ептыть! Наши первые раунды для него были просто разминкой. Бля, дед, ну почему тебе девяносто? Я бы тебя директором на сталелитейный завод поставил завтра же! — Так что, Максим, как часто ты меняешь любовников? — За последние тринадцать лет — ни разу, — честно ответил я. Он удивленно заморгал. Ха! Я, конечно, раздавлен, но зубы-то у меня драконьи! А еще когти, крылья и хвост. — А вы с какой целью интересуетесь? — Эмм… — растерялся Лев Ермолаевич. Я рассмеялся. — Что, картинка не складывается, да? — Ну… — Санек в нашем холдинге всего два года работает. Это я так, на всякий случай, если вы не в курсе, — не удержался я. — Один-один, — усмехнулся дед. — Перемирие? — Может, мир? — предложил я. — Не готов, — шумно выдохнул Лев Ермолаевич. — Я таких, как ты, раньше у стены расстреливал. — Дед! Это ты сейчас о чем? — возник позади меня Санек, давно уже не сводивший с нас тревожных глаз. Обнял за шею, прижался ко мне крепко-крепко. — Ежик у меня самый лучший! Не надо его расстреливать. — Не буду, — поморщился Лев Ермолаевич. — Налей нам с Максимом водки, Санек. — Тебе налью, а ему нет, — не отпуская меня, принялся хозяйничать Рыжик. — Это еще почему? — Его от стакана шампанского развозит, как тебя с двух бутылок водки, — сдал меня Санек. Доброе ты мое золотце, спасибо тебе большое. — Да ладно, врешь поди! — подначил нас дед. — Не хотите честно играть, да? — грустно посмотрел на него я. — А разве с тобой можно играть честно?       Я промолчал. Что я мог ему ответить? Я сбил с пути истинного его внука и не собирался ничего менять. С его точки зрения я был полным мудаком, и как только он поймет правду, мне крепко не поздоровится. — Вот и я о том же. Наливай, Санек. Максим не против. … — Врагу не сдается наш гордый варяг, пощады никто не желает!       Ребята, вы просто нечто! Реально! Вам хоть щас с концертами выступать. Голосищи у всех — просто отпад. Рыжик, понятное дело, круче всех, но и остальные молодцы. А что наш Левушка? Бдит. Бдит, зверюга зеленоглазая. Так и тянет его по лысине потереть и за ухом почесать. А что! Отличная мысль. — Макс, ты куда? Придурок, остановись! — Не шипи, Рыжик, тебе это не идет. — Максим? Какого лешего ты решил со мной пообниматься? — Лев Ермолаич, вы что, меня боитесь? — Я? Щас! Размечтался! — Тогда споем? На пару!       Бля, какие у него мышцы! Ему же девяносто лет исполнилось! Мне бы в таком виде хотя бы до шестидесяти дотянуть, и то праздник. Так, почешем ему за ухом, под бородой… Обопремся на него для устойчивости. — Ты готов, львенок? Рррр-мяу! — Ха-ха-ха, Максим! — Хватит ржать, львенок. Я начинаю: Я на солнышке лежу, Я на солнышко гляжу… Все лежу и лежу-у И на солнышко гляжу. — Так, ухо поднял, львенок. Хватит подслушивать. Твой выход. — Ха-ха-ха, Максим! Я не могу. — Соберись. Давай, хряпнем по стопочке, я тебе еще раз за ухом почешу и помогу. И… Я на солнышке сижу, Я на солнышко гляжу… Все сижу и сижу-у И на солнышко гляжу. Носорог, рог, рог идет, Крокодил, дил, дил плывет. Только я все сижу (лежу) И на солнышко гляжу… — А теперь ты пой один, Максим, я же не могу петь про себя сам! — Уговорил! Рядом львеночек лежит И ушами шевелит, Только я все лежу И на львенка не гляжу. — Ха-ха-ха!!! А теперь покатай меня, большая черепаха. Ха-ха-ха! — Ну уж нет, Лев Ермолаич, у меня хребет сломается. Давайте я лучше Санька покатаю. Или Машку. Или обоих сразу. — Тогда уж вези их спать, большая черепаха. — Я Ежик, а не черепаха. Хотя нет, сейчас я Черный Дракон. Расправляю крылья, беру на борт пассажиров и взлетаю… — Подожди, Макс! Я хочу спеть одну песню. Напоследок, пожалуйста.       Я смотрю в сверкающие зеленые глаза и, конечно же, соглашаюсь. Все, что захочешь, золотце. Господи, ты такой красивый, когда берешь в руки гитару, мальчик мой. Да, я здесь, я слушаю тебя, Рыжик. Просто прислонюсь к косяку, чтобы скрыть свою любовь к тебе. Она зажигает мое тело, и я ничего не могу с этим поделать. Iʼd give it all, Iʼd give for us Give anything but I wonʼt give up «Cause you know You know, you know That I love you, I have loved you all along And I miss you, been far away for far too long I keep dreaming youʼll be with me and youʼll never go Stop breathing if I donʼt see you anymore So far away Been far away for far too long But you know, you know, you know I wanted you to stay 'Cause I needed I need to hear you say That I love you I have loved you all along And I forgive you For being away for far too long So keep breathing 'Cause Iʼm not leaving you anymore believe it Hold on to me and, never let me go. Я бы отдал все ради нас, Отдам все, но не сдамся, Потому что ты знаешь, Ты знаешь, ты знаешь Что я люблю тебя, любил тебя все это время, И я скучаю по тебе, я был далеко слишком долго, Я все еще мечтаю, что ты будешь со мной и никогда не уйдешь, Я перестану дышать, если не увижу тебя больше Так далеко, я был далеко слишком долго, Потому что ты знаешь, Я хотел, чтобы ты остался, Потому что мне нужно было, Нужно было услышать от тебя Я люблю тебя, любил тебя все это время, И я прощаю тебя за то, что ты был далеко так долго, Так что продолжай дышать, потому что я больше не оставлю тебя, Поверь, держись за меня, и никогда не отпускай       Ох, Рыжик, ну что же ты творишь, мальчик мой! Я и так сумасшедший, но теперь… Не подходи ко мне. Не сейчас! Не здесь! Они не поймут тебя, любимый, а я не хочу причинять тебе боль, даже если ты просишь меня об этом. Ты для меня важнее всего на свете, золотце. — Машка, — выдавил из себя я. — Да? Быстрее, ну же! Санька мне не остановить! — Родинку на моей шее найди, чуть ниже уха. Ткни в нее изо всех… …       Головааааа, Яойский Бог! Моя голова!!! Бля, где я? Какая свинья хрюкает у меня под ухом? Где Санек? О… ладно. Санек нашелся, это плюс. Почему он не под моим одеялом? Мы что, поссорились? К черту! Я не могу без него. Я хочу его! Хотя бы поцеловать. — Ежииик…       О да! Именно это я и хотел от тебя услышать, золотце мое. Бля, какого хрена на нас столько одежды? К черту! Оооох! Твоя спина… я могу целовать ее часами… мышцу за мышцей… — Ежиииииик…       А ты тихо-тихо стонешь в подушку от моих губ и рук, ерзаешь подо мной, просишь меня, соблазняешь, но я неумолим. Я хочу вылизать тебя всего! — Твою мать! Макс, ты что творишь, идиот?! — Машка? Какого хера ты делаешь в моей постели? Почему шипишь, как змея, и затыкаешь мне рот? — Какой постели, придурок?! Вспомни! Ты в гостях. Спишь на перине на полу, рядом с тобой кроме Санька два мужика, а на диванах еще четыре человека! — Бля! Это Ад. — Тсссс! Возьми себя в руки! — Я возьму себя в руки, но при одном условии. — Каком? — Ты прибьешь ту свинью, что зверски хрюкает у меня под ухом, и завтра сделаешь из нее шашлык. — Хи-хи-хи! Ежик, ты просто нечто. Ткни ее локтем в бок. Иногда это помогает. …       Ласковые руки ползут по моему телу, а следом за ними скользят губы и язык. Все ниже и ниже. Оооох! Рыжик, ты знаешь, как свести меня с ума. Оставь на моем члене только пальцы, иди ко мне! Я хочу целоваться. Взасос. Долго, глубоко, играя языками, вылизывая рты. Да. Именно так. — Твою мать! Санек! Ты-то куда полез, дегенерат озабоченный! Вы угомонитесь сегодня или нет? Достали уже! — А не пошла бы ты, дорогая сестренка, на х… — Бамс. — Машка?! Ты что с ним сделал… — Бамс. …       Я стоял возле дверного косяка на входе в гостиную и разглядывал сидящих за столом. Живых среди них не было ни одного. Опухшие лица, красные глаза, нервные движения рук, прикрытые веки, а иногда все сразу. Семейка упырей. И смех, и грех. Славно мы вчера повеселились, ничего не скажешь! Я не выдержал и рассмеялся. Голова взорвалась болью, но я мужественно добрался до стола и упал на стул рядом с дедом, который сидел, подперев бороду обеими руками, и старался даже не дышать. — Семейке Адамс доброе утро, — простонал я, складывая руки на накрытый к обеду стол, а голову на руки. — На себя посмотри, ящерица болотная, — отозвался дед. — Если бы у меня были силы, я бы тебя убил. Мы так не отжигали уже лет десять-то точно! — Спокойствие, только спокойствие! Давайте позовем на помощь нашего рыжего Малыша. У него наверняка есть банка варенья. Она спасет нас всех. — Ха-ха-ха… Максим, заткнись ради бога! У меня сейчас голова лопнет. — Не хотите варенья? Вас трясет при одной мысли о еде? Тогда давайте позовем добрую девочку Машу. Она достанет из складок своего странного наряда индийский кинжал и принесет нас в жертву кровавому богу Хара-Кири, тем самым избавив нас от страданий. — Максим, я не могу смеяться. Заткнись! Или я заткну тебя сам. — Хм. Как? — я заинтересованно приподнял голову. — Мммм, — задумался дед. — Да хоть вот этим огурцом! — Ой, Лев Ермолаевич, это же неприлично. Я к такому не готов. Вот если бы я был женщиной легкого поведения, тогда другое дело. — Ха-ха-ха, все, я сдаюсь. Ты победил. — Мир? — оживился я. — Перемирие, — ухмыльнулся он. — А вы ведете боевые действия? — незаметно когда подкралась к нам Татьяна Львовна. Выглядела она не в пример лучше остальных и принесла нам целую банку спасительного рассола. — С каких пор? — Лев Ермолаич хотел сделать из меня девицу легкого поведения, я отказался, — пояснил я. — Что? Да когда такое было! — возмутился он. — Только что. У меня свидетелей… — Макс? Ты где?! — полный ужаса голос Рыжика сорвал меня с места. — Я здесь, Санек. Не надо так паниковать! Твои родственники, конечно, те еще изуверы, но я же Ежик, у меня колючек немерено, а потому вот так запросто им со мной не совладать. Да и правила гостеприимства еще никто не отменял. — Макс…       Санек беспомощно замер на ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж, и я понял, что если мы с ним прямо сейчас не займемся сексом, вся наша маскировка полетит к чертям собачьим. — Могу я попросить тебя об одолжении? — Да, конечно. — Я не был в душе больше двух суток, таскался по болоту и мок под дождем. Я поросенок, которого нужно как следует постирать. Ты покажешь место, где есть подходящая по размерам стиральная машинка? — Да. В бане, — с таким облегчением выдохнул Санек, что у меня задрожали колени.       Похоже, я недооценил силу его желания в разы. Одно мое неосторожное движение — и он запрыгнул бы на меня прямо здесь и прямо сейчас. — У тебя вещи в машине? Иди, я полотенце возьму и свои шмотки соберу. Увидимся на улице. — Максим, ты в самой бане долго не сиди, — возникла из ниоткуда Татьяна Львовна. — Я с утра ее подтопила, так что там довольно жарко, а ты после пьянки, да с непривычки… мало ли чего. Пусть Санек с тобой побудет. — Хорошо, я ему передам, — согласился я.       Оглянулся, выходя в сени, и увидел, как Лев Ермолаевич обреченно уткнулся лицом в ладони.       Ты знаешь английский язык, мудрый зверь, ты видел, каким был Санек, когда пел ту песню о нас, и ты смиришься, потому что у тебя нет других вариантов. Ни одного. …       Я. Закрыл. Дверь. Бани. На. Крючок. — Трахни меня как тогда, в первый раз, в офисе, на твоем рабочем столе, Макс, — страшно зашипел мне в ухо Санек, не давая повернуться к нему лицом. Сдернул футболку, уронил штаны и плавки на пол. Прижался к моим ягодицам членом и больно укусил за плечо. Я застонал от бешеного желания вслух. — Жестоко. Жадно. Больно. — Санек… — Давай! — заорал он, и я слетел с катушек.       Я сдвинул Рыжиком прикрученный к полу стол, я втрахивал его во все горизонтальные поверхности, что попадались нам на пути, я загибал его в немыслимые кренделя, я кончал в нем снова и снова, но даже не думал останавливаться. Санек покусал меня до крови, расцарапал мне бедра, когда насаживался на меня сам, в попытке быть еще ближе, и залил нас обоих спермой по самые уши. — Знаешь, твоя авантюра того стоила, — прошептал я какое-то время спустя, смирно лежа на скамейке в предбаннике. — Этот жестокий разнузданный трах я не забуду до конца своих дней. — Ты хотел сказать: «Я люблю тебя, Санек», да? — рассмеялся мне в пах Рыжик, лежащий на мне ложечкой. — Да, — согласился я.       Сдвинул его по себе немного вниз, раздвигая ему ноги и открывая глазам припухшую розовую дырочку в шикарной заднице. Провел по ней пальцем, заставляя сжиматься и раскрываться вновь. Так провокационно! Набрал на палец крем, припасенный Саньком именно для этой цели, и принялся приводить любимое колечко в порядок. Почти две недели без моего члена и жестокий трах без подготовки не прошли для него даром. Как я его не порвал, мне вот интересно? Рыжик спокойно лежать не смог, так что, в конце концов, я довел его до оргазма вымазанными в креме пальцами, а он выпил меня досуха, проглотив мой член по самые помидоры. Мы поменяли позу, ненадолго затихли, а потом я его поцеловал. Так, как хотел поцеловать ночью. А он ответил…       Наверное, мы сами остановились бы ближе к ночи, но наша персональная ведьма была на высоте. — Эй, вы, там! Цигель, цигель, ай-лю-лю. У вас есть пять минут на сборы. Дед всю бороду себе повыдергал, — принялась долбиться в дверь Машка. — Изыди, демон! — отозвался Санек, вылизывая мою шею за ухом и потихоньку подбираясь к губам. — Рыжик, золотце мое, она права, — запустил руки в спутанную гриву Санька я, поцеловал конопушки на носу. — Твой дед — очень умный и гордый человек. Он все понял, любимый, но ему нужно дать время смириться. Давай не будем нагнетать обстановку. — Я сдохну, если не буду прикасаться к тебе ежедневно и не по разу, — обнял меня Санек. — Мы что-нибудь придумаем. …       Хрясь. Бряк. Полено отлетело в сторону и ударилось о забор, чуть не прибив кота Ваську. Он взвыл пожарной сиреной, подпрыгнул на полметра, чуть не угодив мне на спину, и свалил за поленницу, уронив с нее несколько поленьев мне на голову. Ай! Ой! Скотина мстительная! Я же не специально! — Ррррр!       Хрясь. Хык. Скрип-скрип. Чертов топор застрял в сучковатом полене напрочь. Да что же это такое, а? Не дрова, а стальные пластины какие-то! — Ептыть! — Помочь? — ехидный голос Льва Ермолаевича со скамейки довел меня до белого каления. — Нет. Я сам, — отрезал я.       Выпрямился, огляделся по сторонам, вытер пот со лба и поставил топор на пень. Солнце палило нещадно, Машка с Саньком мыли моего угвазданного по самую крышу Зверя, а я учился колоть дрова. Лев Ермолаевич сидел на скамейке возле забора, следил за нами в оба глаза и выдавал ценные указания. Убил бы! Я перевел взгляд с него на щеголяющего в одних купальных плавках Рыжика. Как всегда — великолепен. И слегка розоват… — Санек, оденься. Ты на солнце слишком долго пробыл. — Да ладно тебе! Что ты опять начинаешь, — отмахнулся от меня он, забираясь на крышу джипа со шлангом в руках. Рыже-белый в мелкую россыпь конопушек на лице и плечах и мокрый — на черном. Оуууу! Ну почему тут столько народу? Хочууу его!!! Хочу! — Нам совсем немного осталось. Домою и оденусь. — Санек, я кому сказал? — добавил металла в голос я. — Ты один раз уже обгорел, забыл? Я так вот нет. Ты потом неделю на спине спать не мог! — Отличное было время, — мечтательно протянул Рыжик. — Ты меня тогда так развлекал, что любо-дорого…       Я кинул в него щепкой, но промахнулся. Он облил меня водой. Я объединился с Машкой и загнал его в угол, из которого Санек выбрался уже в рубашке и шортах. Мокрых, правда, но это несущественно. Дед смотрел на нашу возню и молчал, а ребята домыли Porsche и принялись мыть меня. В результате колоть дрова я продолжил в одних мокрых боксерах.       Санек встал за моей спиной и начал учить меня нелегкому делу дровосека, попутно доводя до истерики случайно-неслучайными прикосновениями. Надолго нас не хватило. Я понял принцип, вполне прилично расколол штук десять поленьев и натер мозоль на ладони. Санек принялся ругаться на меня матом и потащил лечиться. В баню, понятное дело. Там он залепил маленький волдырь пластырем, а заодно быстренько изнасиловал своей шикарной задницей мой изнемогающий от желания член. Я от этого действа отходил минут двадцать, а Рыжик поцеловал меня в губы и пошел колоть дрова через пять. Чудовище ненасытное! Прошлой ночью мы «мылись» в бане часа два, а ему все мало… И слава Богу! Я мечтательно улыбнулся и пошел смотреть на то, как работает профессионал, а потом нашел второй топор и принялся ему помогать, предварительно натянув на руки перчатки.       Вечером у меня отваливалились плечи и спина с такой силой, что моими страданиями прониклась даже злобная Машка. Ну, я так думал. Поначалу. Она уложила меня на тонкий матрасик, намазала маслом, а потом начала зверски пытать, выдавая свои издевательства за массаж. Я вырывался, молил о пощаде, требовал адвоката и взывал о помощи, но все, чего я добился, — это улегшегося рядом Санька, который ласково водил по мне руками там, где не было Машки, и уговаривал немного потерпеть во имя светлого будущего. Я стонал, ворчал, ехидничал, издевался над всем и вся и терпеть не хотел. Рыжик с Машкой ржали надо мной и моим нытьем, как лошади, и прекратили свои издевательства только ближе к ужину, который в меня практически насильно запихнул заботливый Санек. Я дошел до постели и уснул мертвым сном сразу, как только коснулся головой подушки. …       Я проснулся посреди ночи от того, что ко мне в постель забрался Санек. Гости разъехались, и нам на двоих отдали комнату на втором этаже, так что спали мы теперь в одном месте, но на разных диванах. — Санек? — Спи, Макс, сегодня мы в баню не пойдем. Ты выглядишь ужасно, так что будем просто спать. — Уверен? — Да. Тебе нужно отдохнуть. Не надо было сегодня так долго дрова колоть. Ты и так на привидение похож. Завтра ничего не будем делать, просто отдохнем. На озеро съездим, позагораем, клубнику на полянах поищем. Никаких тяжелых физических нагрузок. — Прекрасная мысль. А ты сейчас… — Я утром оденусь и в свою постель переберусь, не переживай. — Я люблю тебя, золотце мое. — Я знаю. …       Меня разбудил петух. Точнее его жуткий вопль, который разнесся по всей вселенной и, наверное, разбудил даже Сатану в Аду. Надо было вчера топором не дрова рубить, а петуха. Из него получился бы отличный бульон. Я провел рукой по рыжим волосам спящего на моей груди Санька. Поскорее бы вернуться домой и перестать прятаться. Это так унизительно! Я обнял любимого покрепче. Что надумал Лев Ермолаевич? Вчера он не задавал мне вопросы, ехидно переругивался с нами тремя и просто наблюдал. Что он хотел увидеть? Кто его знает. Санек сказал, что дед в юности был НКВД-эшником, а эти товарищи, как известно, никому не товарищи, и тараканы у них в головах размером со слона. Оставалось надеяться, что у старикана нигде не спрятан наган, из которого он меня и пристрелит.       Дверь скрипнула… Дьявол! Я зажмурился, но менять что-либо было уже поздно, так что я вцепился в едва прикрытого легким одеялом обнаженного Санька изо всех сил и открыл глаза. — Ребята, вы хотели на озеро… — начала говорить Татьяна Львовна и осеклась, замирая статуей в приоткрытой двери. Мда… надеюсь, Санек не соврал, и у нее лошадиное здоровье. — Ежик, ты чего? — сонно заерзал на окаменевшем мне Рыжик, поцеловал в щеку и обхватил рукой за шею. — Расслабься, я никому не позволю тебя обидеть, любимый. — Я знаю, сердце мое, — сказал я, глядя его матери в глаза. — Я знаю.       Татьяна Львовна закрыла рот ладошкой в тихом ужасе, а я смотрел на нее и был той самой мышью, что плакала, давилась, но продолжала жрать кактус. Мне было стыдно, больно… и нестерпимо сладко от того, что Санек чувствовал все, что происходит со мной, защищал меня и признавался мне в любви даже во сне. Я провел рукой по его обнаженной спине, запустил руку в рыжие вихры, поднимая его лицо к своему, и крепко поцеловал в губы. Я не отдам любимого никому. Никогда.       Простите, Татьяна Львовна, я не хотел причинять боль, правда, но вам придется все это понять и принять. У вас тоже нет выбора. Надеюсь, вы поймете это до того, как на пару с дедом оторвете мне голову. Или яйца. Или то и другое сразу. — Мммм, что ж ты так вкусно целуешься-то, Ежик?! В этом доме стены картонные, а кровати скрипят от малейшего шороха, но терпение мое иссякло, так что секс у нас с тобой будет. Здесь и сейчас, а не в бане, слышишь? Тихо, быстро и очень жестко. — Я не люблю жесткий секс, любимый, ты же знаешь, — улыбнулся я. Татьяна Львовна расширила глаза на пол-лица и покраснела, как рак. — Знаю, но на деревянном полу мягкий секс у нас не получится, — рассмеялся окончательно проснувшийся Рыжик и мощным рывком сдернул нас с постели на пол, благо лететь было недалеко и приземлились мы на одеяло. — Уговорил, — сдался я.       Услышал звук закрывающейся двери и принялся прощаться с жизнью тихо, страстно и максимально неприлично. В том, что из меня сделают удобрение, щедро смешав с дерьмом для надежности, и раскидают по огороду, не откладывая сие увлекательное мероприятие в долгий ящик, я теперь даже не сомневался. …       За завтраком мы собрались ближе к обеду. Татьяна Львовна была загадочно немногословна и рассеянно-опасна. Она пролила горячий суп мимо тарелки Санька прямо ему на колени (я едва успел сдернуть его со стула), посыпала селедку под шубой сахаром и чуть не села на кота Ваську, который попытался стащить со стола бутерброд с колбасой, оставленный ею на самом краю. Наглый котяра спас себя и свой завтрак сам, отделавшись легким испугом и придавленным кончиком пушистого хвоста. — Что-то будет! — тихо прошептал мне Санек, косясь на мать, и сделал страшные глаза Машке. Она в ответ недоуменно пожала плечами. — А что будет? — прикинулся шлангом я. Я — старый опытный змей, всю жизнь притворялся, так что… — Максим, ты когда успел с Татьяной поцапаться, а? — неожиданно спросил Лев Ермолаевич, в самый последний момент выдергивая тарелку с мясной нарезкой из-под салатницы, которую на нее собиралась поставить Татьяна Львовна. — Дед, а причем здесь Макс? — удивилась Машка. — Он из своей комнаты нос полчаса назад высунул. — А ты откуда знаешь? — очнулась Татьяна Львовна. — Влюбилась в столичного красавчика? Поздно, дорогая, это место уже занято.       Поиграла задумчиво ножиком, и за столом повисла тишина. Нехорошая такая тишина, с оттенком садо-мазо. Я гонял суп по тарелке кругами в тщетной надежде наколдовать вселенскую катастрофу, которая спасла бы меня от неминуемой расплаты, но Яойский Бог мои молитвы не услышал. — Мам, ты чего на Макса взъелась-то? — грудью бросился на амбразуру Санек. — Вечером же все нормально было! — Утро вечера мудренее. Знаешь такую поговорку, сынок? — голосом следователя НКВД поинтересовалась Татьяна Львовна. Я вздрогнул. Да уж, дочка вся в папочку, который откинулся на спинку стула и следил за событиями непроницаемыми глазами маньяка-убийцы.— Вчера я смотрела на Максима одними глазами, а сегодня — совсем другими. — Татьяна, ты бы линзы из очей своих томных выковыряла, глядишь, все бы взад и вернулось, — прищурился Лев Ермолаевич, чем окончательно вывел ее из себя. — В зад, говоришь, вернулось? Это ты хорошо сказал. Правильно, — задумчиво протянула Татьяна Львовна и решительно уперла руки в бока. Дед заметно подобрался. — Сходил бы ты, отец, в огород, проверил, как вода в баки наливается. В твоей замудреной системе без поллитры не разберешься. — И то верно, — согласился Лев Ермолаевич и начал выбираться из-за стола. — Пойду-ка я, пожалуй, поразбираюсь, а то ведь и вправду не пойми что наворочено. — Ты, — ткнула в Санька пальцем Татьяна Львовна. — Марш колоть дрова! — Что, опять?! А как же озеро? И вообще, я даже поесть толком не успел! — возмутился Рыжик. — Вот и отлично. Заворот кишок не заработаешь. Проваливай. Живо!       Санек кинул на меня виноватый взгляд и покорно вымелся из-за стола. Что? Ах ты, Сусанин коварный! Заманил меня в глухую чащу со злобными волками, а сам в кусты? Я хотел было возмутиться вслух, но в последний момент передумал. У него хотя бы топор в руках будет, отмашется, если что, а вот я… Много ли ложкой навоюешь? Я покосился на лежащую рядом вилку, ту самую, от которой один удар — четыре дырки, и взял ее в руки, старательно накладывая себе в тарелку сахарный селедочный салат. Все лучше, чем ничего: и салат лучше, и вилка вместо ложки. Машка вон как ею ловко пользовалась. До сих пор синяки на бедре не сошли. — Ты, — ткнула пальцем в Машку разбушевавшаяся хозяйка, разгоняя всех в разные стороны и освобождая место для полномасштабной кровавой бойни. — Иди забор красить, художница. Краску в гараже возьмешь. — Мам… — Живо! — Ладно, ладно, чего ты! — поспешила покинуть столовую Машка. — Покрасишь, ужин готовить начинай, — крикнула ей вслед Татьяна Львовна и повернулась ко мне. — А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, — подсказал я похоронным голосом. — Весельчак-затейник, да, Максим? Шутник. Клоун со стажем. Приехал с гастролями? — протянула она, оставляя на моей заднице виртуальный удар розгами. Больно, ептыть. — Я не так плох, как могло показаться, — сказал я, с опаской наблюдая за ножом в ее руках. А ну как порежется? Я ж потом еще и виноватым останусь. — Не так плох, говоришь? — воткнула нож в стол до половины Татьяна Львовна.       Я сглотнул и невольно оттянул воротник футболки. Дышать мне почему-то стало нечем. Ну вот как она это делает, а? Моя многоопытная гадючка Потапова ей в подметки не годится! — Идем, Штирлиц, у меня для тебя тоже дело найдется. …       Огород. Нет, я, конечно, знал, что это такое, но даже в самом страшном кошмаре не мог представить, что попаду в это ужасное место в качестве раба. Бедные негры! Понятно, почему они так ратовали за свою свободу! Солнце в зените, жара в 31С, полный штиль и море хаотично упорядоченных грядок с непонятной, но, наверное, вполне съедобной зеленью, вогнали меня в беспомощную растерянность. Что из всего этого — картошка, которую надо огребать? Вероятность того, что бесконечные гряды, тянущиеся по большей части огорода, и есть искомое, была очень высока, так что я сжал в руках длинный черенок пыточного прибора под названием «тяпка» и пошел к месту предстоящей битвы.       Сдаваться без боя я не собирался, хотя… по большому счету, я уже был повержен в прах и развеян по ветру, потому что выглядел хуже бомжа и в ближайшие несколько часов собирался добровольно ковыряться в земле как последний придурок в надежде вымолить прощение. Дрова колоть мне было по приколу, но это… Я стоял на узкой тропке посреди буйных зарослей зелени, изобилующей белыми и синими цветочками, чувствовал себя огородным пугалом и абсолютно не понимал, что мне надо делать дальше. — Нет, ну это ж ни в какие ворота не лезет, — пробормотал я, разглядывая поле битвы. — Я знаю, что значит: «огребать» и «окучивать», только в переносном смысле! — Я тебе объясню. Я тебя сейчас так окучу, что ты огребать замаешься, — мрачно пообещала в очередной раз возникшая из ниоткуда (привидение она, что ли?!) Татьяна Львовна, и я понял, что по-настоящему ни разу в жизни не огребал, во всех смыслах этого весьма емкого понятия.       Татьяна Львовна выдала ценные указания, объяснила технологию, показала фронт работ и принялась меня окучивать. — Ниже наклонись! — Зачем? — Затем что так окучивать удобнее. — Вам — меня? — Тебе — картошку! Спиной работай, а не руками! Глубже засаживай свое орудие труда, штучка столичная! — Это вы на что намекаете? — На тяпку и землю, извращенец! Полагаю, свое орудие ты Саньку давно засаживать научился. По самые помидоры, да? Мичуринец ты наш многоопытный. — Татьяна Львовна! Ну что вы… — Не надо сорняки закапывать, их надо уничтожать. Вырывать с корнем. Ах, у тебя перчаток нет, а осот колючий? Ничего, это сначала больно, а потом привыкнешь. Когда с корнем вырывают, следов не остается. — Я не хочу, чтобы меня вырывали с корнем! И я … — Вот, смотри, ползет по земле растение. Березка называется. Красивая, да? Тонкая, стройная, с цветочками белыми. Загляденье! Только вот корни у нее, как сеть паучья, — все соки выпивают у того, вокруг кого вьются. А потом он умирает, потому что сил жить уже не остается. — Я не собираюсь причинять… — Сколько ты спишь с ним? — внезапно сменила тактику Татьяна Львовна. — Мы живем вместе уже два года, — ответил я и еле успел убрать ногу от мелькнувшей рядом тяпки. — Ай! — Как ты уговорил его на такое?! — Я не уговаривал. Санек пришел ко мне с вещами и сказал, что будет жить у меня… эээ… со мной. — Что?! — Ай! — отпрыгнул я, спасая ноги в очередной раз. Еще немного, и она закопает меня этой тяпкой по самые уши. — Я тогда неделю пил и сходил от тоски по нему с ума. Он решил это прекратить. — Ты что, сумасшедший алкоголик?       Вжих, вжих, вжих. Мамочка!!! Роди меня обратно. Я ускорился до невозможности и закончил свой рядок в рекордные сроки. Выбрался на тропинку, подальше от страшной тяпки Татьяны Львовны и попытался донести до нее главное. — Нет. Я просто очень люблю вашего сына, а он любит меня. — Да что он в любви понимает! — возмутилась Татьяна Львовна — Много чего! Не стоит его недооценивать, — сжал челюсти я. Огреб черенком тяпки по спине и поспешил прогнуться, начиная окучивать новый рядок. Эта картошка когда-нибудь кончится?! — Он же с Галочкой не просто так развелся. — Из-за тебя? — Нет, мы с ним позже познакомились. Галочка — мой личный помощник. — Интересно, почему она тебе глаза до сих пор не выцарапала, — нехорошо задумалась Татьяна Львовна, я поспешил отгрести от нее подальше. — Она хотела, а потом увидела, как мы с Саньком целуемся, и передумала. — Тьфу, срамота! — Татьяна Львовна, пожалуйста! Выслушайте меня. Я хочу, чтобы Санек был счастлив, и я знаю, как сделать его таким. — Знать мало. — Вы правы, но я не только знаю, я могу сделать Санька счастливым. — Ха! — Я богат. — Не в деньгах счастье, — отрезала Татьяна Львовна.       Ччерт, как глупо я начал себя расхваливать. Ей же на мои деньги плевать. Ну да ладно. До вечера далеко, картошка бесконечна, так что перепираться мы сможем целую вечность. — Я умен. — Ума — два гумна, да баня без верху. — Я красив. — Да уж, красота — страшная сила, особенно в сочетании с хитрой задницей. — Ха-ха, — не удержался я, за что тут же огреб тяпкой по спине. — Ой! У меня отличное чувство юмора. — Меняю твое чувство юмора на повод для смеха. — Я сексуален, — пошел на принцип я. Она на все отговорки найдет? — Я тоже. То-то меня жизнь все время трахает. Не одно, так другое, — проворчала Татьяна Львовна. — Я не пью, не курю и не принимаю наркотики. — Ты — сумасшедший сукин сын, который трахается с мужиками. Когда мозги набекрень, о каком здоровье может идти речь? — возмутилась моя хитромудрая мучительница. Логично. — Я верно ждал Санька десять лет. — Очень жаль, что за столько лет воздержания ты не стал импотентом. — Я подарю ему весь мир. — Ага, а еще глубокий массаж простаты и звезду с неба до кучи! — Ха-ха, — опять не удержался я, огреб по спине черенком от тяпки и послушно продолжил. — Я буду любить его до конца своих дней. — Недолго тебе осталось, любовничек. Как только дед о вас с Саньком узнает, даже я вас не спасу. — А попытаетесь? — вскинул голову я.       Она принялась окучивать картошку с такой силой, что чуть не вырубила несколько кустов с корнем. Я бросил тяпку, подошел к ней, отобрал оружие и прижал ее к себе. — Татьяна Львовна, пожалуйста, поймите нас. Неужели постель — это так важно? Разве Санек стал другим после того как полюбил меня? Если бы я не приехал сюда и не спалился, как последний лопух, вы бы этого даже не узнали никогда! Мы не собираемся никому и ничего доказывать, нам плевать на всех геев мира вместе взятых. Мы просто любим друг друга так сильно, что не передать никакими словами. Я не позволю вам причинить ему боль. — Что? Максим, ты сдурел? — обняла меня Татьяна Львовна. — Это кто кому боль причиняет, а? — Вы прекрасно поняли, о чем я, — улыбнулся я, целуя ее в золотистую макушку. — Санек в вас души не чает. Давайте не будем его огорчать. У меня глаз дергается, когда он нервничает или расстраивается. — Правда? — Да. Санек — мое сердце. Я готов ради него на все. — Хм. — Я генеральный директор огромного холдинга, коренной москвич и известный сноб, стою посреди огорода в жопе мира в замызганных штанах, дырявой футболке и старой соломенной шляпе, годной только для огородного пугала. Я огребаю картошку, терпеливо снося побои полной праведного гнева тетки, дергаю колючие сорняки и крапиву голыми руками только для того, чтобы у моего любимого мальчика по-прежнему была сестра, мать и дед. Такие же, как всегда: знающие о нем все и любящие его таким, какой он есть. По-моему, это — самое что ни на есть лучшее доказательство. — Ты не Ежик, ты — Змей. Тот самый, что вручил Еве яблоко, — проворчала Татьяна Львовна, вытирая моей футболкой покрасневшие глаза. — У тебя-то семья есть? — Только Санек, — улыбнулся я. Она недоверчиво захлопала глазами. — Я не знаю, кто мой отец, а мать ненавидела меня лютой ненавистью, так что большую часть жизни я провел в интернатах для ненужных детей богатых родителей. — А друзья? — Эээм… мой босс и моя коллега по работе. Ну, и Галочка. — Какой кошмар, — поежилась Татьяна Львовна. — Не надо меня жалеть, — напрягся я. Она посмотрела на меня с таким укором, что я стушевался. — Я очень гордый, принципиальный и упрямый. — Понятно. Скелеты в шкафу показываем в последнюю очередь. Больше ничего не забыл? — Забыл. Макс верный, преданный, любящий и совершенно беззащитный, — сказал Санек, обнимая меня сзади за талию. Прижался всем телом и положил подбородок на мое плечо. Черт! Когда он пришел? Как много услышал? А впрочем… оно и к лучшему. — Мам, я очень люблю моего славного Ежика и не позволю пинать его ногами в непокрытые колючками места. — Жаль, — тяжело вздохнула Татьяна Львовна. — Пару раз в пах я бы ему приложила. — Мама! — Что, мама? Проваливай дрова колоть, бездельник. Максим до вечера в рабстве. — Но… — Цыц! Или ты хочешь поменяться с ним местами? — Не-не-не, — поспешил отказаться от такой чести Санек, поцеловал меня в шею и сбежал, а я взял в руки тяпку, поправил дырявую соломенную шляпу, надел выданные мне коварной Татьяной Львовной перчатки и к вечеру огреб без малого четыре сотки. … — Макс… — Мммм. — Ежиик… — Нет его. — Ежиииик… — Он умер и похоронен среди бесконечных рядов картошки на огороде твоей жестокой родительницы. Мир его праху. — Пидорг… — Абонент недоступен. — Наездник… — Вылетел из седла и сломал себе шею. — Любимыыый, я хочу тебя! У меня все горит! Везде!       Я с трудом разлепил глаза. Раннее утро. Мы тонули на полу на перине, Рыжик сексуально терся о меня своим шикарным обнаженным телом, а я лежал и был не в силах пошевелить даже пальцем. И это я думал, что готов к тяжелым физическим нагрузкам?! Кретин. Все мои красивые выпуклые мышцы — полная туфта. Огород превратил меня в калеку — ни спины, ни поясницы, ни рук у меня теперь не было. Бедный я! Рыжик улегся на меня сверху и принялся зацеловывать мою шею, подбираясь к подбородку и губам. — Ты некрофил? Любишь заниматься сексом с трупами? — спросил я, потихоньку оживая в его ласковых умелых руках. — Ты хорошо сохранился, — на секунду отвлекся Рыжик. Сполз с меня и добрался рукой до моего мертвого члена. — Бедняжка. Моя мама все-таки загнала тебя в гроб. — И землей засыпала до кучи, — согласился я, раздумывая над тем, как спасти мое изнывающее от желания золотце от мучений.       Бешено бьющаяся жилка на шее и капелька на кончике напряженного донельзя члена подсказали мне, что терпел Рыжик уже очень давно. Ждал, когда я проснусь и доставлю ему удовольствие, а я впервые за всю мою жизнь сделать этого был не в состоянии. Старость — не радость, ептыть. — Ежиииик, ты меня больше не любишь, да? — отчаялся возродить меня к жизни Санек. — Что я сделал не так? — За тебя постаралась твоя мама, — тяжело вздохнул я.       И понял, что пришел тот день, когда мне придется не только дарить наслаждение, но и научиться получать его самому. Я прогулялся взглядом по весьма приличному по размерам достоинству моего любимого мальчика, поежился от легкого ужаса и отчаянно понадеялся на то, что он будет со мной вежлив. — Макс, придумай что-нибудь! Я хочу тебя до белых пятен перед глазами, но я не могу просто взять и подрочить, глядя на тебя. — Ты пробовал? — Да, — смутился Санек. — Стало только хуже. — Бедняжка, — тяжело вздохнул я. — Раз я не в состоянии шевелиться, тебе придется делать все самому. — В смысле? — не понял Рыжик. — Ты сказал: «Я хочу тебя», так? — Да. — Так бери. Только очень вежливо и осторожно, ладно? Ты слишком большой для меня. — Ежииииик, — с такой страстью в голосе зашипел Санек, что мне стало страшно. — Ты не пожалеешь! — Искренне на это надеюсь.       Я говорил, что у меня все болит? Говорил. Я просил его быть со мной осторожным? Просил. Я не мог шевелиться? Не мог. Я считал себя пидоргом? Считал. Ну-ну. До того, как Санек слетел с катушек, так оно и было, а вот после… Пидоргом стал он — это раз. Я отчаянно извивался под ним, то пытаясь сбежать, то наоборот, прижимаясь к нему всем телом — это два. Я умолял его пожалеть меня, но при этом заставлял трахать себя еще быстрее и глубже, хотя это было уже невозможно — это три. И он таки порвал мне задницу — это четыре. — Ежик, любимый, я сошел с ума. Я не смогу остановиться до тех пор, пока не затрахаю тебя до изнеможения. Я ждал этого дня так долго! Ты такой красивый, такой вкусный, такой… Я два года мечтал съесть тебя с потрохами. Хотел забраться в тебя так глубоко, чтобы ты уже никогда не смог вытащить меня из себя. Ни при каких обстоятельствах. Все это время я принадлежал тебе, а теперь ты принадлежишь мне. Полностью. От и до. Сердцем, телом и душой. Ты больше не один. Отныне я всегда буду с тобой, Ежик.       Рыжик втрахивал меня в перину с яростью берсерка, а я смешивал физическую боль с моральным наслаждением, тонул в садо-мазо с головой и, в конце концов, бурно кончил от особенно удачного сочетания жаркого страстного шепота, жестокого укуса в шею и долгого проезда большого горячего члена по простате. Это примирило меня с порванной задницей и дало Саньку надежду на то, что я позволю ему изнасиловать себя еще раз. Может быть, когда-нибудь… — Ты кончил, любимый мой! Кончил! Тебе понравилось! — прошептал Рыжик, уткнувшись лбом мне в затылок. Вытащил из меня свой успокоившийся окровавленный член…       Я успел поймать Санька за миг до того, как он в панике выскочил из нашей комнаты голышом. Завалил на перину, заткнул рукой рот и налег на него всем телом, не давая вырываться и делать глупости. Он закрыл глаза и заплакал навзрыд. — Тссс, золотце мое, перестань. Я люблю тебя, ну же, соберись! Ничего страшного не случилось, мальчик мой. Считай, что ты просто вернул мне старый должок.       Рыжик ударился в такую жуткую истерику, что я растерялся. Оставил его рыдать в подушку, натянул штаны и пошел за водой и валерьянкой. — Зачем тебе валерьянка? — взяла меня в оборот Татьяна Львовна. — Тебе плохо? — Да, вы меня вчера просто уничтожили! У меня болит все, — честно сказал я. — Я старалась, — хмыкнула она, доставая пузырек. — Ты только при Саньке не пей, у него на валерьянку аллергия. — Аппп, — подавился я. Стер холодный пот со лба. — А на что у него нет аллергии? — Так лекарство ему нужно? — заволновалась Татьяна Львовна. — Ты что с ним сотворил, изверг! — Изверг — это он, — поморщился я, потирая несчастную попу. — Вырастили быка на мою бедную зад… ээээ… голову. — Ха-ха-ха, — упала на стул противная тетка. — Он тебе задницу порвал, да? А теперь переживает? Какой хороший мальчик! — Татьяна Львовна! Это неприлично! — смутился я. — Интимные подробности нашей с Саньком личной жизни вас не касаются! Лучше лекарство дайте, а то он нас в слезах утопит.       Она послушно накапала какую-то дрянь в стаканчик, задумчиво посмотрела на меня, улыбнулась и поцеловала в щеку. — Знаешь, вот теперь мое сердце успокоилось. Раз ты позволяешь ему вытворять с тобой такое, все у него будет в порядке. — Больше ни за что не позволю, — сказал я.       Татьяна Львовна рассмеялась, вручила мне странного вида мазь, многозначительно поиграв при этом бровями, и подтолкнула к лестнице. — Ну-ну.       Дрянь из стаканчика успокоила нервы Санька, а дрянь из тюбика волшебным образом спасла всего меня, включая мою несчастную задницу, которую Рыжик обследовал и смазывал с таким тщанием, что я не выдержал, уронил его на перину и затрахал до изнеможения, возвращая все на круги своя к нашему с ним общему удовольствию. …       Утро, начавшееся так бурно, переросло в тихий безоблачный день, который закончился так, что мне и не снилось. Мы с Саньком, Машкой и Татьяной Львовной неспешно возвращались с озера, открыв все окна в машине и периодически подпевая всякой туфте, льющейся из динамиков, когда моего затылка коснулись первые иголки грядущих событий. Масла в разгорающийся во мне огонь нехороших предчувствий, подкинула Машка. Наклонилась с заднего сиденья, обняла за шею крепко-крепко. — Ежик, можешь мне кое-что пообещать? — Смотря что, — поежился от ее голоса я. — Не руби с плеча, ладно? — Ээээ… — Все люди имеют право на ошибку, Макс, ведь так? — Да. И что? — Помни об этом и не руби с плеча. — Ладно, уговорила, — согласился я. — А к чему все это, ты, конечно же, не скажешь? — Не скажу, — тяжело вздохнула Машка. — Не все так просто в королевстве датском, Макс.       Незнакомая пафосная машина перед воротами дома меня изрядно напрягла, потому что никто никого в гости не ждал. Мы влетели в дом со скоростью кометы и попали в самый разгар битвы двух титанов. Лев Ермолаевич стоял, упершись руками в стол, а напротив него в точно такой же позе замер … мой Босс. — Как ты, человек, своими руками отправивший на тот свет десятки людей, смеешь осуждать того, кто не сделал никому ничего плохого! Макс — уникальный человек! — Вот и пусть присовывает свою уникальность кому-нибудь другому и оставит моего внука в покое! — Он — не оставит. Никогда. — Да ты что! Твой замечательный Макс — подонок, каких поискать. Он сказал, что у него нет отца, Валерий Павлович, а ты стоишь тут и с пеной у рта доказываешь мне, что он святой. Разве настоящий сын может отказаться от отца, который любит его так сильно, что плевать хотел на его нетрадиционную ориентацию и приперся из столицы спасать его от толпы злобных родственников его сладкого мальчика? — Макс меня не бросал, — сказал Босс. Выпрямился, потер глаза рукой и убил меня наповал: — Его бросил я. — Ну ты и мудак, — отшатнулся от него Лев Ермолаевич. — Я в курсе, но речь не обо мне…       Я стоял в дверях, и мир рушился у меня на глазах. Я знал этого человека почти двадцать лет, потому что познакомился с ним еще в университете. Он вел у нас факультативный предмет — финансовое право. Я редко видел его вживую, но практически каждый день разговаривал с ним по телефону. Только о делах, не более того, но ведь до появления Санька моя жизнь была наполнена лишь работой, так что говорить мне было больше не о чем. Я считал его своим Боссом, а он был моим отцом. Тем самым, которого моя мать ненавидела так сильно, что перенесла свою ненависть с него на меня. — Ты его отец?! Да ты… ты… — заорал Санек, кинулся к Боссу и хорошо поставленным хуком справа отправил его на пол. В этом Рыжику не было равных. Я ухмыльнулся и пошел ему помогать. — Макс, ты обещал, — повисла на моей руке Машка. — Ты обещал! Поговори с ним! — Нет.       Босс поднялся с пола, потирая стремительно опухающую челюсть, и я понял, почему видел его так редко. Передо мной стояла моя постаревшая копия. — Максим, пожалуйста, дай мне все объяснить. — Заявление на увольнение я отправлю вам по электронной почте. — Макс, я не так плох, как могу показаться, — шагнул ко мне Босс.       Я предостерегающе поднял руку. Еще шаг — и я порву его в клочья. Он это понял. Сжал кулаки, вскинул подбородок, становясь таким же как всегда: властным, уверенным и непоколебимым, … и на долгую секунду я увидел в его глазах слезы. А может, мне хотелось их увидеть? Босс моргнул, сжал челюсти и решительно прошел мимо меня на выход. — Э, нет! Так дело не пойдет, — испортила весь драматический настрой Татьяна Львовна и встала на пороге грудью.       Босс наткнулся взглядом на выразительные полушария и остановился в растерянности. Подходящий момент был безнадежно упущен, так что непонятый и очень несчастный злодей уйти в закат с гордо поднятой головой не сумел. Бедняжка. Татьяна Львовна, стоящая на высоком пороге, взяла Босса за подбородок и уставилась на него с таким многообещающим блеском в глазах, что я не удержался и злорадно захихикал. Санек мгновенно прискакал ко мне, обнял и уткнулся губами в шею, унимая бушующие во мне эмоции. Я прижал его к себе и смог, наконец, вдохнуть полной грудью. — Ты идиот? — спросила Босса Татьяна Львовна. Он растерялся. — Далеко собрался? — Мне здесь делать нечего, — попытался выдернуть подбородок тот. Ага, щас! — Гордый, да? Принципиальный? Упрямый? — Да. — Знаем, плавали, — сказала Татьяна Львовна. — Значит так, Валерий Батькович. — Павлович. — Так вот, Валера. Сейчас ты засунешь свою гордость себе в задницу, притащишь из машины нормальные шмотки, переоденешься и сделаешь вид, что знаком с нами чертову кучу лет. — Но… эээ… — Да, дорогой? — нехорошо прищурилась Татьяна Львовна. — У меня нет «нормальных» шмоток, — слабо улыбнулся Босс. — И если я останусь, Макс меня убьет. — Убью, — подтвердил я.       Санек погладил меня по спине, сжал ягодицу, недоверчиво хмыкнул мне в шею, и я с ужасом понял, что вся моя кровожадность тает, как мороженое на палящем солнце. Поганец! Отвлекает, ептыть, от важных дел! Я дернулся было в сторону, но куда там! Сейчас отцепить от меня Рыжика не смогла бы даже Смерть. — Сынок, ты давно не огребал, я вот не пойму? — ласково поинтересовалась Татьяна Львовна. Меня аж передернуло. — Пусть ко мне ближе, чем на три метра, не подходит! — сдался я.       Машка засияла, как новогодняя лампочка, и я понял, что проиграл. Босс судорожно вздохнул, Татьяна Львовна испарилась с его дороги, и он вылетел в сени, споткнувшись о ведро и едва не угодив в следующую дверь головой. Мда… Несладко ему сейчас, наверное. Я был искренне этому рад. — Максим, — позвал меня Лев Ермолаевич. Мы с Саньком обернулись вместе. — Я принимаю вас обоих такими, какие вы есть. — Из-за него? — вскинул голову я. Он прищурился, ухмыльнулся и отрицательно покачал головой. — Из-за тебя. — Ура!!! — заорал Санек, обхватил меня за шею и впился в губы сумасшедшим поцелуем. — Ты что твори… мммм… неприлично…мммм… перестань… — Тьфу, я думал, Санька спасать надо, а оказывается, все совсем наоборот, — услышал я насмешливый голос деда.       Отступил под напором Рыжика в угол между дверным проемом и шкафом и прикрыл нас шторой, потому что терпение мое лопнуло. Машка со своей страшной вилкой привела нас в чувство через пять минут, но нам хватило и этого. …       Я стоял на веранде, упершись лбом в прохладное окно, и бездумно смотрел в ночь. Звезды на небе казались такими яркими, что протяни руку — достанешь себе парочку на погоны. В Москве такого не бывает — слишком много света. Теплая рука скользнула по моему плечу, но я даже не вздрогнул. Я знал, что он придет. Мы провели вечер, как ни в чем не бывало, но нервы мои были на пределе. Человек, рядом с которым я провел половину своей жизни, был моим отцом. Знал об этом и молчал! Столько лет, черт возьми!!! — Ты замерз совсем, — сказал Валерий Павлович за моей спиной, пошелестел одеждой и накинул на меня свою куртку. А заодно и руки. Обнял, прижался, поцеловал в висок. — Если бы ты только знал, как давно я хотел сделать это.       Я промолчал. Я не собирался с ним разговаривать. Здесь и сейчас будет говорить он. Ему придется сильно постараться, чтобы я его простил, но я обещал Машке, что не буду рубить с плеча, и я не буду. — Максим, ты так похож на меня, что иногда мне становится страшно, но, наверное, только ты и сможешь меня понять и простить.       Начало звучало очень многообещающе. Я пожалел, что рядом со мной нет Санька или на худой конец Машки, которая воткнула бы мне вилку в ногу, если я вдруг передумаю и решу моего драгоценного папочку замочить. — Это неприглядная история. Я не знаю, что рассказывала тебе твоя мать, но с моей точки зрения все было просто ужасно.       Я поерзал, намекая на то, что мое терпение не безгранично. У нас же не американский фильм ужасов, чтобы полтора часа трепать зрителю нервы, а потом банально зарезать главную героиню на кухне ножиком для чистки картошки. — Я был женат, когда познакомился с Лизой. Все как обычно: лето, Гагры и море. Курортный роман. Мы трахались, как кролики, целую неделю, а потом разъехались в разные стороны, и я о ней забыл. Лиза нашла меня через полгода, заявила, что беременна от меня, что я испортил ей жизнь, и потребовала деньги. Я послал ее лесом. Она добралась до моей жены. Я ее чуть за это не убил, но денег на нормальные роды все-таки дал. Когда ты родился, я провел экспертизу, понял, что ты и правда мой сын, и взял на себя твое содержание. Я ежемесячно перечислял Лизе приличную сумму и считал свой долг выполненным.       Как я и думал — банально до безобразия. И стоило так обстановку нагнетать? Надо отдать отцу должное, денег он давал достаточно для того, чтобы мать могла сдавать меня в интернаты для детей богатых родителей и правительственных чиновников. Если бы не они, я бы о геях узнал не в четырнадцать, а в двадцать, да и огрызаться так виртуозно никогда бы не научился. Нет худа без добра. — У меня родились сын и дочь, и я о тебе почти забыл. Однажды, много лет спустя, я перешел дорогу не тем людям и не в том месте. В больнице мне сказали, что детей у меня больше не будет. Я не сильно по этому поводу расстроился и продолжил радоваться жизни, пока в один прекрасный день не понял, что сижу у разбитого корыта. Моя жена — безмозглая блондинка, которую я ненавижу, мой сын — наркоман и конченый бездельник, моя дочь — добрая, но глупая курица-наседка, способная лишь рожать детей и тратить деньги мужа в магазинах. — И тогда ты вспомнил про меня, — не выдержал я. — Воспылал неистовой любовью. Решил бросить к моим ногам весь мир. Как трогательно! Я весь в соплях и слезах. — Смотри не захлебнись, — поцеловал меня в висок Валерий Павлович. — Все было не совсем так. Да, я вспомнил про тебя, увидел, каким ты стал, и, как ты говоришь, воспылал. Я принялся радостно собирать о тебе самую подробную информацию, чтобы найти дорогу к твоему сердцу… и узнал, что ты — гей. Это привело меня в дикое бешенство. В такое, что я даже решил тебя заказать, настолько сильно ты умудрился потоптаться грязными сапогами в моей душе, даже не подозревая об этом. — Ах, ептыть, какой же ты у меня молодец! — восхитился я. — Я тебя породил — я тебя и убью, так что ли? — Да. Я передумал в самый последний момент. Решил дать тебе шанс. — Ты такой добрый и благородный! Хочешь, упаду тебе в ноги в благодарность? Вылижу ботинки? — Не паясничай. Я взялся вести факультатив в твоем университете, чтобы понять, какой ты на самом деле, попал под обаяние твоей незаурядной личности и пропал навсегда. — Сопли-слюни и описание меня в качестве супергероя можно опустить. Я знаю, что неотразим. — Максим, — уткнулся лбом в мое плечо Валерий Павлович. — Ну хочешь — убей меня и утопи в болоте, но сначала дай мне сказать, а? Я прошу тебя! Я ждал этого дня почти двадцать лет. — Чего ж еще столько же не подождал? — не смог заткнуться я. — На смертном одре бы и покаялся. Я бы даже уши с мылом помыл, чтобы лучше слышать. — Блять, я люблю тебя! Ты мой сын и моя единственная надежда. Я горжусь тобой больше всего на свете. Мне понадобилась чертова уйма времени, чтобы осознать свою ошибку и попытаться все исправить. Если ты не сможешь простить меня, то давай хотя бы оставим все так, как было раньше: ты управляешь нашим бизнесом, а я помогаю тебе делать это по телефону. — Не верю я тебе, Валерий Павлович. Тот, кто предал один раз, уже не остановится. Что помешает тебе обмануть меня снова? — Ладно, я понял, — тяжело вздохнул отец. — Ты хочешь получить осязаемые свидетельства моей любви к тебе? — А такие существуют? — Через год ты станешь собственником холдинга, которым управляешь. — Не в деньгах счастье, — решил повыделываться я.       А что? Не мог же я его простить вот так сразу! Пусть помучается, чтобы впредь неповадно было. Холдинг, конечно, щедрый подарок, но мне и без него жилось неплохо. — Я расскажу всему миру о том, что ты — мой сын. — Миру на это глубоко плевать.       А что, я не прав? Переживать будет только его конченый сыночек. Слава богу, я воспитывал себя сам и не стал таким, как он. А мог бы. Когда понял, что не такой, как все, я вообще много чего мог и хотел с собой сделать. Но не сделал. Назло матери, которая мечтала о том дне, когда меня не станет. Она говорила, что это я был виноват в том, что она не вышла замуж за любимого мужчину. Ну да. Не хрен трахаться было, с кем ни попадя! — Я завалю вас с Саньком подарками, — не унимался Валерий Павлович. — Взятку предлагаешь? Административный кодекс. Подсудное дело! — Я приду к вам в гости, закроюсь в туалете и не выйду оттуда до тех пор, пока ты меня не простишь, — сказал Валерий Павлович в надежде, что я заценю шутку юмора. Я хмыкнул и заценил. Он обнял меня еще крепче. — Шантаж и терроризм. Уголовный кодекс. — Я готов ради тебя на все, Максим, — тихо и абсолютно серьезно сказал Валерий Павлович мне в самое ухо.       И я понял, что шутки кончились. Этот тон за много лет я выучил наизусть. Отец говорил правду, и это впечатляло. Ладно, хрен с ним, дам ему шанс. Он же дал мне шанс, когда узнал, что я — парень цвета лазури. — На все готов, говоришь? — задумчиво протянул я.       Вспомнил, что в огороде ждет своей очереди еще пять соток не окученной картошки, что завтра привезут вторую партию дров, которые надо колоть … Рабы — не мы, мы — не рабы. Да здравствует свобода! — Ох, не нравится мне твое молчание, — занервничал отец. — Ты сам напросился, - сказал я и расправил свои драконьи крылья. …       Жизнь прекрасна и удивительна. Особенно, когда ты качаешься в обнимку с любимым в гамаке, натянутом между двумя тополями, и смотришь на то, как твой Босс, и по совместительству твой отец, вкалывает на огороде. Получалось у него гораздо лучше, чем у меня. Как там говорят? Старый конь борозды не испортит? Это про него. Татьяна Львовна второй день глядела на Валеру странными глазами, Лев Ермолаевич хмурился, Машка многозначительно хихикала, а отец старался держаться поближе к нам с Саньком, пожирал Татьяну Львовну глазами и вел себя, как последний дурак.       Седина в голову — бес в ребро. Я, конечно, знал, что Босс с женой уже лет пятнадцать на разных континентах живет, но видеть Татьяну Львовну в его любовницах мне категорически не хотелось. Ай, плевать, не маленькие, сами разберутся. Если что, Лев Ермолаевич вмешается. Я его попросил, если что вдруг, не стесняться и добавить отцу и от меня тоже. Он рассмеялся и заверил, что все сделает как положено. — Макс, может, поможем? — повозился на мне Рыжик. — Я не могу смотреть на нашего одинокого раба спокойно! Он все-таки не молоденький мальчик. — А ты уткнись лицом в мою шею и не смотри, — предложил я. — Ну же, Ежик, что ты, как маньяк! — У меня лапки маленькие и к такой работе не приспособленные, да и колючки мешаются, — не сдавался я. — И потом, отец сам напросился. Он же грехи замаливает, не надо ему мешать. — Злой ты, Макс, уйду я от тебя, — проворчал Санек.       У меня аж дыхание перехватило. Глупо, знаю, шутка же! Но, бля… Рыжик перепугался еще больше меня. Обхватил за шею, зашептал ласковые глупости и предложил свалить в Москву, потому что нервов у него никаких не осталось. — Домой хочу, любимый, в нашу с тобой кроватку. К шелковым простыням, регулярному сексу, выбритым и вылизанным во всех местах телам, столичным развлечениям, вечерам, проведенным только с тобой вдвоем, и работе. Хватит с меня отдыха, родственников, топоров и тяпок. — Как это все по-мещански, Санек! — чуть не разрыдался от облегчения я. — Плевать. Сейчас я хочу спокойствия, — потерся носом о мою щеку Рыжик. — Ласки хочу, нежности и розовых соплей. — Ну, последнее я тебе могу прямо сейчас устроить, — рассмеялся я. — Ты уверен? Это должны быть очень-очень розовые и обильные сопли. Настолько сопливые, чтобы меня на слезу пробило, а это непросто. — Хм, тогда мне нужно выбрать подходящий момент. …       Все было готово к отъезду: вещи уложены, банки, склянки и тонны еды упакованы в багажник нашей машины, Валерий Павлович сдан в аренду еще на неделю в обмен на обещание кормить его три раза в день и вернуть обратно целым и невредимым, Василий вызван в Екатеринбург, а билеты на утренний рейс в Москву куплены.       Мы прощались, стоя у машины перед воротами. Я потрепал кота Ваську за ухом, похлопал Льва Ермолаевича по спине, получил поцелуй в щечку от Татьяны Львовны, обнял Машку, схлопотав от нее тычок под ребра, и, после некоторых колебаний, позволил отцу обнять себя и даже вежливо похлопал его по пояснице, чем вызвал облегченный выдох у всех без исключения присутствующих. Даже у кота Васьки.       Санек прошелся по кругу, а я дождался, когда солнце вылезет из-за облака, и притянул его к себе. — Макс? Почему у тебя такой вид? — напрягся Рыжик.       Мальчик мой, совсем я тебя запугал. — Дай мне правую руку, — сказал я строго. — Зачем? — тут же сжал ее в кулак Санек. — Ты опять за свое? Я не дам тебе стянуть с моего пальца это кольцо! Я к нему привык! — Как привык, так и отвыкнешь, — перехватил его руку я. Разжал ладонь и стащил осточертевшее мне обручальное кольцо с безымянного пальца. Наконец-то! — Прошлое должно остаться в прошлом. — Это ужасно, — прикусил губу Санек. Спрятал от меня расстроенные повлажневшие глаза.       Эх, ну почему ты не сказал мне, как это важно для тебя? Я бы сделал все так, как ты хочешь, давным-давно!       Я поднял его лицо к своему за подбородок, выдержал трагическую паузу (он же хотел очень розовых соплей!) и спросил тихо-тихо: — Почему? — Да ерунда, неважно, — попытался свинтить Санек.       Я обхватил его за затылок рукой. Улыбнулся понимающе. — Важно. Ты хотел видеть на своем пальце знак того, что я принадлежу тебе, да? — Не совсем, — заморгал, сдерживая слезы, Рыжик. — Знак того, что я принадлежу тебе.       Я стер влагу с уголков невероятных ведьмовских глаз губами, поцеловал широкую ладонь и надел на его палец свое кольцо — изящный золотой обруч, полностью состоящий из изумрудов. Пламя волос и зеленые глаза моего золотца, запечатленные в вечности. — Ежик… — Я люблю тебя, Рыжик.       Он задышал так, что у меня свело внутренности. Машка засвистела и захлопала, остальные подхватили, а Санек бросился мне на шею. — Я люблю тебя, Макс. Обожаю! Ты такой… такой! Суровый Дракон и беззащитный Ежик в одном флаконе. И все это великолепие — мое! Только мое! — Вообще-то, я пидорг, — с трудом дождался паузы в страстном шепоте Рыжика я. Дикое желание рвало меня на части и заставляло поторапливаться. — Скажи, сопли были достаточно розовыми? — О да! Розовее не бывает, — посмотрел мне в глаза Санек. Увидел в них всю мою бесконечную любовь к нему и вспыхнул ярким пламенем, переходя с восторженного шепота на шелест раскаленной лавы и ослепляя меня собой напрочь. — Ежииииик… Хочу! Сейчас! Глубоко! До самого сердца!       Я зарычал, одним махом закинул его в машину и дал деру. Недалеко. До ближайшего леска, из которого мы с ним выбрались очень и очень не скоро, только когда сумерки опустились на землю, а все вокруг покрылось непроницаемым туманом. Мне на него было глубоко плевать, потому что я блаженно болтался на пассажирском сиденье нашего Зверя и никак не мог наглядеться на Рыжика, который любовался кольцом на своей руке и смотрел на него чаще, чем на дорогу, что нисколько не помешало ему доставить нас в аэропорт вовремя и без всяких приключений.       Он — не я, и ни за что не позволит нам заблудиться.